Елена Шольц – Год за годом. Одна война – разные судьбы (страница 11)

– Я вовсе не это имела в виду, – пробормотала она и повернулась к старшему брату. – Хэнк, а ты? Ты-то почему молчишь? Ведь ты же расхваливал „немецкое экономическое чудо“. Ты даже собирался работать в Германии. Ведь так?

– Так это когда было…

– Ну и что? Какая разница?

– Большая, Марго, очень большая. Тогда были мирные времена, а теперь немцы – захватчики!

– И работать на них – предательство, – тихо закончила Беатрис, подняв на Маргариту кроткие глаза.

– Трикси…. И ты?

Маргарита несколько секунд ошарашенно смотрела на сестру, потом опомнилась, заговорила сбивчиво, горячо:

– Как же так? Мы же с тобой, и вообще, захватчики, оккупанты…. А где были наши защитники? Немцы пришли в казармы, похлопали по плечу: „вставай, солдат, мы вас завоевали“. Всё проспали, всё!

– Неправда, Роттердам защищался, – отстаивала родной город Беатрис.

– Ну, да. Целых пять дней, – бросила Маргарита уже в дверях и, еле сдерживая слёзы, выскочила из комнаты.

1942

Охота на дроф

Небо расчистилось и синело во всю ширь. Тем чернее казалось море, по которому ещё гулял последний апрельский шторм. Волны вздымались, накатывали друг на друга и устремлялись к берегу, словно хотели смыть царившее на нем опустошение. Разбившись о гальку, они с беспомощным шипением отступали назад.

Подойдя к изрешеченной пулями саманной стене, Франц присел на деревянное крыльцо. Он достал из кармана губную гармошку, поднёс к губам, продул, но не заиграл, а молча уставился вдаль.

«Так вот почему его называют „чёрным“. Не то, что наше, Северное – серое, как тучи, и горизонта не видать», думал он.

Франц вспомнил, как, наслушавшись рассказов старшего коллеги, уговорил Элизабет провести медовый месяц на морском побережье. Он не учёл лишь тот факт, что „идиллия, как в сказке“ длится с июня по август, а потом наступает „мёртвый сезон“.

Ему дали отпуск в ноябре. Северное море сразу показало свой буйный характер. Стальные волны хлестали по песчаному пляжу. Свинцовые ветры гоняли по променаду жухлую листву, врывались в улицы и переулки. Казалось, от них гнутся не только деревья, но и уличные фонари. Разноцветные дома потонули в ртути дождя.

С годами из памяти стёрлись и ржавые подтёки на потолке маленькой полутёмной комнаты, и вечная промозглость, и узкая кровать с кочковатым матрацем, и волглые простыни. Осталась лишь романтика первых брачных ночей под шум прибоя и стоны старой вербы под окном.

Франц оторвался от морского буйства, скользнул глазами по берегу. Растоптанные танками сады, улицы и переулки, слились в одно большое серое месиво. Соломенные крыши сгорели и провалились. Взрывные волны повыбивали окна и двери. Хаты зияли пустыми глазницами и лежали на холме, как огромные, выбеленные временем черепа. Некогда живописная крымская деревня стала похожа на кладбище великанов.

Шум приближающихся грузовиков прервал невеселые размышления. К ним прибыло пополнение. Новички ловко перепрыгивали через задние борта и строились вдоль дороги.

«Разойдись!», махнул рукой офицер из головной легковушки и приказал шофёру ехать в штаб.

Машины давно уехали, а новобранцы по-прежнему робко топтались на месте. Они поглядывали по сторонам, искали, к кому бы примкнуть, но бывалые солдаты не обращали на них внимания.

Наконец, самый высокий из них и, по-видимому, самый решительный, оторвался от группы и подошёл к Францу, скаля на ходу белые ровные зубы.

– Привет! Это у тебя губная гармошка?

Глупый вопрос совсем не вязался с его проницательным взглядом, по-видимому, он задал его лишь для того, чтобы как-то завязать знакомство.

– А-а, это? – Франц повертел в руках свой музыкальный инструмент и хитро прищурился. – Не, она только так выглядит. На самом деле это граната.

Парень тихо шмыгнул, опустил белесые ресницы и принялся ковырять носком сапога серую глину.

Франц беззастенчиво разглядывал новичка. Ему вспомнились фотографии из журнала „Вермахт“. У этого молодца было такое же до скуки безупречное лицо: открытый лоб, ясные глаза, породистый нос, твёрдый рот и мужественный подбородок, а главное – светлые, почти белые волосы. Новенькая форма сидела на нём так, словно её шил на заказ столичный портной. Франц даже представил себе подпись под фотографией: «Мы освободим Крым от красной заразы!»

Хоть наезжать на незнакомых людей не входило в его правила, он решил испробовать красавца „на зуб“ и спросил с нескрываемой насмешкой:

– Ты к нам что, прямо из „Гитлерюгенда?“

Молодой потеребил фалды куртки, прошёлся длинными пальцами по хрустящим портупейным ремням и поднял глаза.

– А-а, это? Не, это маскировка, – небрежно отмахнувшись, он продолжил. – На самом деле я уже на всех фронтах побывал.

Франц опешил: в озёрной глубине светился наглый вызов.

– Да, приятель. Видал я крутых парней. Только, скажу я тебе, короткая у них была жизнь. – Франц снова смерил новичка взглядом, потом смягчился. – Ладно, ладно, ничья: один – один.

Он подвинулся, указывая на свободное место:

– Да, ты садись. Штаны серые, на них пыли не видать. У тебя имя-то есть?

– Ну, да. Вольфганг, – коротко представился молодой и протянул руку.

Франц назвался и ответил крепким рукопожатием.

После официального знакомства Вольфганг брякнулся на крыльцо, закинул ногу на ногу и развалился, как равный. Франц поднял правую бровь. Мелькнувшая в уголке глаза усмешка не укрылась от Вольфганга. Он отпрянул от щербатого косяка и принял более благопристойную позу.

– Так ты сразу со школьной скамьи или как? – дружелюбно поинтересовался Франц.

– Нет, не сразу, – Вольфганг выпрямился и заговорил бойко, будто чеканил зазубренный урок. – После окончания гимназии я прошёл начальную военную подготовку. Потом получил краткосрочный отпуск и съездил к родителям. И вот, прибыл на боевые позиции, чтобы принять участие в „Охоте на дроф“.

– В „Охоте на дроф“ значит? – переспросил Франц бесцветным голосом, энергично продул губную гармошку и заиграл.

– Постой-ка, так ведь это…. Ну, да, точно! – пригнувшись, Вольфганг заглянул в лицо и подпел известную детскую песенку. – Святой Мартин скачет и в бурю, и в ночь, стремительный конь несет его прочь.

Франц согласно кивнул, но не прервал мелодию. Вольфганг притих, искоса разглядывая своего нового товарища.

Чуть выше среднего роста, стройный и плечистый, Франц, у которого к тому времени уже было двое детей, выглядел значительно моложе своего возраста. Черты его лица были такими разными, как будто он собрал их со всего мира. Неподдающаяся загару, как у народов Крайнего Севера, кожа выделялась своей белизной на фоне тёмных, слегка вьющихся волос, более характерных для жителей южных широт. Восточные миндалевидные глаза контрастировали с прямым европейским носом. Это смешение стран и континентов дополняли усы д’Артаньяна, которые Франц отпускал „для солидности“ и голландский удлинённый подбородок с ямочкой.

Закончив игру, Франц убрал губную гармошку в карман. Он опустил голову, вонзил пальцы в кудри и заговорил медленно, с раздумьем:

– Вот ты, приятель, пришёл сюда, так сказать, на „охоту“. И ты думаешь, что с твоей помощью мы тотчас всех одолеем?

Он замолк и долго смотрел на серый склон. Между сломанными колодезными журавлями он обнаружил абсолютно неповрежденный чугунок. Он висел на колышке от плетня чуть набекрень, как шляпа щёголя, и совсем не вязался с картиной всеобщего опустошения. Не сводя с него глаз, Франц снова заговорил:

– Поначалу многие из нас спорили друг с другом – сколько времени понадобится, чтобы занять этот полуостров. Некоторые даже заключали пари. Оптимисты уверяли, что хватит и двух недель, более трезвые головы давали защитникам Крыма три месяца. И вот прошло уже больше полугода, а мы то наступаем, то отступаем. По сути – топчемся на одном месте. Вот такая она, приятель, наша охота.

Нет праздника без безобразника

За весенними штормами на полуостров накинулась беспощадная жара. Пропитанная потом солдатская форма задубела, как водолазный скафандр, и не пропускала воздух. Вопреки уверениям армейских портных тонкое шерстяное сукно совсем не годилось для летнего сезона: грубые складки тёрли под всеми ремнями, но больше всего досаждали подмышками и в паху. Хотелось раздеться догола и броситься в море.

С сапогами дело обстояло ещё хуже. Стиснутые со всех сторон ступни разбухли, как дрожжевое тесто. Франц вытащил из голенищ и переложил в рюкзак две ручные гранаты и полный винтовочный магазин, складной нож убрал в карман брюк. Вольфганг последовал его примеру. Широкие низкие раструбы из добротной коровьей кожи теперь хоть и обеспечивали вентиляцию, но зато сильно хлябали по икрам и натирали щиколотки. Подбитые многочисленными стальными шипами, подкованные по носу и каблуку подошвы тяжелели с каждым шагом.

Под вечер рота вошла в очередную крымскую станицу. Распоряжение командира „расквартироваться до утра“ прозвучало, как издевка: здесь не уцелела ни одна хата, ни один дом.

Вольфганг и Франц оторвались от своих товарищей и свернули в небольшой переулок. Они искали хоть какую-то тень – солнечные лучи даже на закате продолжали терзать шелушащиеся затылки. Тупик заканчивался каменной лестницей, которая исчезала под развалинами большого дома.

– Гляди-ка, – Вольфганг показал дулом винтовки на низкую деревянную дверь и уже шагнул на первую ступеньку, но более опытный товарищ отодвинул его в сторону: