Елена Шольц – Год за годом. Одна война – разные судьбы (страница 8)

– Это чё за ругательство такое? – опешил Николай и отвесил ему новую затрещину.

– Сам ты „ругательство“, – Егор потёр горящую шею.

– Ну, а чё ты прокукарекал? Чё за слово такое? Звучит как-то странно.

– Ну, ты и дуботряс! По-ли-глот, – произнёс Егор по слогам.

Опасаясь новой оплеухи, он втянул голову в плечи и стал похож на обиженного попугая.

– Ну?

– Чё ну-то? Вот всё тебе надо разжёвывать, совсем думать разучился. Небось, тоже от курева?

– Ты, это, Егорка, не задирайся, – остудил его Славик.

– Полиглот – поля глотает, целые поля! Значит, много знает. Теперь дошло? – уже более спокойно продолжил Егор и повернулся к Дмитрию. – Дим, ну, скажи ты ему!

– Верно, Егор, верно. Полиглот – тот, кто знает много языков.

– Ну, так, это, значит, и я полиглот, – обрадовался Славик и подмял Егора под правую руку.

– Ты-то каким духом, а? – простонал тот, выглядывая из-под локтя, как изработанная кобыла из-под хомута.

– Ну, так, это… Я знаю, как будет: „Я тебя люблю“.

– Хм, я тоже, – Егор вылез из-под пудового ярма и пересел на другую сторону траншеи.

– Ну, так я ж на нескольких языках.

– Ну, так, ну, так. И откуда же такие великие познания?

– Ну, так, от людей. Вот, скажем, „жё тэм“ – это по-французски. Наша учительница, бывало, заведёт граммофон, сядет у раскрытого окна и грустно так подпевает „Жё тэм, жё тэм“. У неё жених с войны не вернулся.

– И это всё? – не унимался Егор и насмешливо промурлыкал: – Жё тэм, жё тэм.

– Ты чё, совсем считать разучился? Я ж сказал – на нескольких. Вот скажи, по-каковски будет: „Ай лав ю“?

– Кого лаю?

– Ну, тебя, балбес, не „лаю“, а „лав ю“. Наш сосед дядя Боря, ну, знаешь, тот, что с первой мировой без руки вернулся – он безжённый был, всю жизнь в солдатах. Так вот он, от одиночества или как, не знаю, завёл себе козу. И когда выпивал, а выпивал он крепко, до слёз, то обнимал эту самую козу за шею и шептал ей на ухо: „Ай лав ю, ай лав ю“. Это он от пленного англичанина научился. Тот женину фотокарточку нацеловывал и шептал: „Ай лав ю, ай лав ю“.

Славик распрямил спину и гордо посмотрел на Егора.

– Лаять может каждый дурак. Ты мне лучше скажи, как будет по-ихнему: земляк, поделись жратвой, а? – задал тот животрепещущий вопрос.

– Знаете, братцы, вот закончится вся эта заваруха, вернусь я домой, и буду любить мою Любашу безо всяких там запутанных слов. По-нашенски, по-русски, – тихо проговорил Николай.

Так случилось, что только у него, единственного из всей компании, на „гражданке“ осталась девушка. Он писал ей каждый день длинные письма. Поначалу друзья подтрунивали над ним, а когда зависть улеглась, сами присоединились к эпистолярному творчеству. Вскоре между ними даже разгорелось настоящее соревнование: каждый стремился как можно живее и красочнее описать последние армейские события. Так Любаша стала „девушкой отделения“.

– А как это по-нашенски? – серьёзно, уже совсем без подковырки, спросил Егор.

– Да, очень просто, братец ты мой. Сам буду воду из колодца таскать, сам картошку сажать.

– При чём здесь картошка-то, а?

– Чё тут непонятного-то, а? – петушиным голосом повторил Коля недавние Егоровы слова. – Тяжёлая это работа – воду таскать, да огород копать. Всю тяжёлую работу возьму на себя. Беречь я буду мою Любушку, чтоб красота её не угасла.

– Ну, так, это. Может, хватит про колодец, да про картошку. Жрать охота, а ещё пуще – пить, – промолвил Славик и вдруг насторожился. – А ведь эти канальи, кажись, к нам подбираются.

Разговор стих. Замерли и все лесные звуки: дятел перестал долбить старую сосну, белка больше не лущила шишки, птицы прервали утреннюю перекличку. Лесные жители вместе с людьми прислушивались к рокоту моторов. Вскоре всем стало предельно ясно – вражеская авиация направляется в их сторону.

– В укрытие! – заорал дядя Семён.

Все забрались под бревенчатый накат, один Николай пружинил на корточках и нерешительно поглядывал на бруствер.

– Чёрт, братцы, роса, наша роса, – твердил он одно и то же.

Бомбардировщики были уже совсем близко. Кровожадно урча, они готовились опростаться над целью.

– Колька, тебе жить надоело?

Дима вылез из укрытия и с силой потянул товарища за штаны. Николай упал на колени, но жажда пересилила страх.

– Щас я братец, щас!

Он вырвался, с неожиданным для его комплекции проворством вскочил на земляную ступеньку и потянулся за каской. Рыжая шевелюра полыхнула в свете солнечных лучей.

– Ложи-и-сь! Колька-а-а! – закричал Дима.

– А-а-а! – эхом откликнулся лес.

Николай рухнул на Диму. Молодой дубок упал поперёк. И всех лавиной накрыла земля.

Когда все закончилось, Дима выкарабкался из-под обмякшего тела, протёр засыпанные песком глаза.

– Колька, ты чего, Ко-о-лька? – тормошил он друга и вдруг увидел чёрное жало, торчащее из левого виска.

Тонкая струйка крови стекала из-под него, смешивалась с пылью, покрывала бурым налётом весёлые веснушки. Стянув с головы каску, Дима пытался накрыть ею растрёпанную рыжую шевелюру, но осколок упирался, неумолимо стоял на пути.

Самолёты скинули смерть и улетели, а Дима всё сидел и сидел возле друга, уставившись в одну точку. Его одолевала одна и та же неотвязная мысль. Она ломилась в голову, как непрошеный гость: «Чёрт, ну, почему у меня осталось так мало махорки? Всего на одну закрутку».

Английский шпион

Лес уже оправился от пережитого ужаса и наполнился знакомыми звуками. Они сверлили мозг своей обыденностью. Склонив обнаженные головы, трое сидели возле свежего холмика.

Опасаясь новых налетов, дядя Семён приказал похоронить Колю в его же окопе – крайнем с левой стороны. На себя он взял ещё более тяжёлую миссию – написать сообщение родным. В карманах Колиной гимнастёрки командир отделения обнаружил несколько последних писем, адресованных Любаше. Кроме неё у Николая больше никого не было.

– Да-а-а, редеют наши ряды, – Егор поелозил рукой по потным волосам, вздохнув, продолжил. – Эх, братцы, даже помянуть нечем.

Услышав Колино любимое слово, Дима вздрогнул, посмотрел на Егора отрешенным взглядом, сморгнул и опять упёрся глазами в серый холмик. Из-под каски, лежавшей в изголовье, топорщились рыжие сосновые иглы.

– Ну, ты, это, – Слава тронул Егора за руку.

– Пацаны, – смущённо поправился тот.

Разговор явно не клеился, и это тяготило общительного Егора. Ему хотелось, во что бы то ни стало, расшевелить погрустневших товарищей. Не долго думая, он принялся балагурить:

– Слышь, Славик, ты ж у нас Водовоз. Оправдай-ка своё доброе имя, подвези водички, а?

Фамилия Водовоз привлекла внимание Егора уже в начале службы. Сразу после знакомства он пропел первый куплет из популярного фильма „Волга-Волга“: «Удивительный вопрос: почему я водовоз? Потому что без воды – и ни туды, и ни сюды!» Такое начало явно польстило Славику. Он хмыкнул, смущённо пробормотав: «Ну, ты, это…». В тот момент наивный верзила ещё не знал, каким неисчерпаемым запасом творческой энергии обладает его новый товарищ.

Окрылённый первым успехом, Егор начал склонять звонкое имя на все лады, придумывать к нему самые немыслимые рифмы. От безобидного „паровоз“, он перешёл на личное „щетиною оброс“, а потом добрался до глубоко интимного „целуется взасос“. Но, сколько он ни старался – Славик лишь добродушно отмахивался: «Ну, ты, это, сильно-то не загибай».

Сейчас ему было совсем не до смеха, и он нехотя пробубнил:

– Ну, так, где ж я тебе водички-то возьму?

– А ты портянки выжми, – не унимался Егор.

– Ну, ты и пустобрёх, – Слава укоризненно покачал головой и вдруг вытянул шею, пристально вглядываясь в сизую дымку. – Да, это, кажись, лошадь.

– Лошадь? Какая лошадь?

Егор обернулся, встал на цыпочки, но ничего не увидел за вздыбившимися корнями и недоверчиво хмыкнул:

– Тебе, видать, темечко-то напекло, а? Уже привидения мерещатся.

– Привидения не щиплют траву, – отрезал Славик.