Елена Шольц – Год за годом. Одна война – разные судьбы (страница 6)

– Ну, чё, братец ты мой, закурим? – не выдержал Николай.

– Ты же знаешь, что я не курю, – включился в их повседневную перепалку Дмитрий. – Ну, ладно, так и быть.

Скинув рукавицы, он достал из-за пазухи смятый спичечный коробок, несколько раз чиркнул и дал Николаю прикурить. Потом подержал горящую спичку в руке, пока огонь не добрался до пальцев, отбросил черный огарыш в снег, энергично подышал в ладони и быстро натянул рукавицы.

Перекатив сигарету в левый уголок рта, Николай небрежно заметил:

– Я слышал, к артиллеристам поступила новая лошадь.

– И ты молчишь, как партизан? Пойдём скорее!

В конюшне уже собрался полноправный совет, состоящий из старшего конюха Демьяна и его помощников – Ильи и Кирилла. Стоя у перегородки денника, они критически осматривали вновь прибывшую, чтобы подобрать для нее подобающую кличку. Как и полагается, полемику открыл старший по званию. Похлопав ладонью по широкому крупу, Демьян неторопливо протянул:

– Ну, что у нас в запасе? Ёжик и Тушкан, Валет и Дама, Орёл и Ласточка, – он перечислял с достоинством, загибая свои заскорузлые, пропахшие дёгтем, пальцы. – У всех лошадей есть пара, только Император безжённый.

Всё это время второй конюх Илья нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Как только прозвучал заключительный вердикт, он выпалил:

– Ну, давайте, так и назовём: Императрица!

Но Демьян решительно отверг его предложение:

– Нет, не годится! Слишком длинно. Всё горло сорвёшь, пока дозовешься.

– Ну, не знаю. Короче только Царица, – не отступался Илья.

– Это что же у нас получится? Не конюшня, а сплошная монархия.

– И то тебе не так, и это не эдак. Ну, и придумывай тогда сам!

Засунув руки в карманы ватника, Илья обиженно отвернулся. Демьян положил на его плечо мозолистую ладонь и сказал примирительным голосом:

– Ладно тебе, остынь. Это же всего-навсего кличка.

Створка конюшенных ворот подергалась, отлипла от наледи и приотворилась с недовольным скрипом. Дмитрий и Николай протиснулись в образовавшуюся щель. Лошадь вскинула голову и уставилась на тени, маячащие в клубах морозного воздуха. Потом сморщила белую проточину, протянувшуюся по всей морде от ноздрей к ушам, и снова скосила на конюхов блестящий глаз.

– Назовите Берёзкой! – прокричал Дима с порога.

Он потопал валенками, подошел к лошади и что-то прошептал в мохнатое ухо. Лошадь кивнула головой и тихо фыркнула.

– Вот видите, она уже согласна.

Демьян вскинул голову, молча воззрился на „пехоту“, посягнувшую на артиллерийские дела. Его взгляд скользнул в сторону, как веник, смахивающий из темного угла паука, и остановился на втором конюхе. Илья понял без слов и гордо озвучил мнение командира:

– Берёзка и Император? Скажешь тоже!

Третий конюх, Кирилл, робко кашлянул в кулак и предложил:

– Давайте назовём её Фея.

Дмитрий окинул опытным взглядом упругие бедра, широкий таз, богатырскую грудь, могучую шею и произнес с сомнением:

– Фея? Красиво. Только совсем неподходяще.

– Это почему же?! – ревниво вскинулся Илья.

– Фея – она стройная, воздушная. Настоящая богиня.

Ласково погладив шелковистую пепельную гриву, Кирилл проговорил с такой проникновенностью, будто ворковал с возлюбленной:

– Ну, чем тебе не Богиня? Будет парой нашему Императору.

– Это, конечно, так. Только знайте: феи всегда приносили людям одни несчастья, – продолжал отстаивать свое мнение Дмитрий.

– Всё это глупости и суеверия! – решительно заявил Демьян, поставив точку в дискуссии.

Дмитрий понял, что дальнейшие возражения бесполезны, а потому согласно кивнул:

– Ну, хорошо, как хотите. У вас есть консервная банка?

– А это ещё зачем? – удивился Илья.

– Сделаем ей бирку. Наш колхозный конюх, дядя Федот показал мне, как выбивать.

– И чем же?

– Да, чем угодно! Хоть бы гвоздём.

– Ну, этого добра у нас завались. Черт на печку не вскинет! – воскликнул, довольный положительным исходом полемики Демьян. – Кирилл, сгоняй на кухню, попроси у Данилыча пару консервных банок. Сделаем бирки всем лошадям. У нас же артиллерийское равноправие!

1941

Урожай росы

– Эх, братцы, сейчас бы холодненького кваску, да в баньку!

Николай поскрёб под гимнастёркой и чинно сошёл с земляного приступка, который утрамбовал рядом со стенкой траншеи, чтобы стоять вровень со своими более высокими товарищами.

– Слышь, рядовой Ушаков, хватит дрыхнуть, твоя очередь, заступай в караул.

Он расправил затёкшую спину, вытащил гребёнку, зачесал назад отросшую шевелюру, продул расчёску и сунул обратно в нагрудный карман. После этого поплевал в ладони, пригладил виски и слегка похлопал по макушке, проверяя правильность прически. Заложив большие пальцы рук под ремень, повозил взад-вперёд и недовольно поморщился – плотность прилегания слабела день ото дня.

Он потряс Диму за плечо:

– Ну, ты, братец, спишь, как убитый, пушками не разбудишь.

Он опять взобрался на „насест“, как окрестил земляную ступеньку ехидный Егор. Унизительное название раздражало Николая, но, чем больше он с ним боролся, тем прочнее оно входило в обиход.

– Ага, встаю, – отозвался Дима заспанным голосом.

– Как думаешь, сколько дней мы уже здесь кукуем?

– Да уж, пожалуй, больше недели.

Дима сел, потёр глаза кулаками, прикрыл рот ладонью, тихо зевнул. Он хотел потянуться и вдруг сжался, вспомнив, что вот уже десять, нет, целых одиннадцать дней идёт война.

Она свалилась на их головы буквально с ясного неба.

Тёплым июньским вечером дивизия прибыла в Псковскую область для участия в больших воинских учениях. Они переночевали в палатках на старом, Кутузовских времён, полигоне, а наутро на них налетели немецкие бомбардировщики. Пока солдаты недоумённо разглядывали чёрные кресты на крыльях и фюзеляжах, самолёты раскрывали бомболюки.

Дима, как и многие товарищи, не успел добежать до укрытия и упал прямо там, где стоял. Вывернув глаза, он с ужасом наблюдал за тем, как вперемешку с комьями земли и ошмётками одежды с неба сыплются куски человеческого мяса.

Выросший на Крайнем Севере, он знал не понаслышке, что такое опасность. Но, встретившись с диким зверем, очутившись в лодке на штормовой реке или попав в снежную пургу, человек мог повлиять на событие, преодолеть преграду собственными силами. Здесь же царило тотальное, бездушное, безмозглое уничтожение.

Когда грохот достиг апогея, Диму охватил такой безграничный, такой опоясывающий страх, что он перевернулся на бок и подтянул ноги к подбородку. Лёжа в позе эмбриона, он сцепил пальцы на затылке, зажал уши локтями и крепко, до боли зажмурил глаза.

Для многих бойцов война закончилась, не успев начаться, а Диму не тронул ни один, даже самый маленький осколок.

В тот же день пришёл приказ о передислокации на запад. Преследуемая вражеской авиацией, преодолев десятки километров по искореженным дорогам, дивизия заняла оборону в Латвии. Отделению сержанта Можгина было приказано охранять лесной просёлок.

– А теперь вгрызайтесь в землю, ребятушки, по самые ушки, по самые макушки. Немец озверел, ишь, как дубасит, заломай его шатун, – озабоченно поторапливал сержант.

Он до темноты колесил между окопами на коротких кривых ногах, бормоча под нос:

– С трёхлинейками против танков, эх, сынки…. У всякой охоты свои заботы.

Они так и уснули с пехотными лопатками в руках. Разбудив своих подчинённых задолго до рассвета, дядя Семён приказал соединять одиночные окопы траншеями полного профиля.

Командира отделения, уроженца Удмуртии, по-настоящему звали Сезяй Можгин, но солдаты окрестили его по-родственному „дядей Семёном“. А он и не возражал. Старый вояка, отшагавший сотни вёрст по дорогам первой мировой, принявший участие в революции и гражданской войне, он так и не успел обзавестись собственной семьей. Он относился к молодым солдатам, как к детям, не настаивал на излишней субординации и не наказывал без веской причины, а если и хмурил жидкие брови, так только для того, чтобы скрыть снисходительность в чёрных раскосых глазах.