Елена Шольц – Год за годом. Одна война – разные судьбы (страница 5)

Презрительно бросив, – Ещё не воевал, а уже спёкся, – унтер разрешил отправиться к доктору.

Войсковой эскулап выдал Генриху деревянную палочку и приказал зажать её между зубами. Деловито срезав мозоли, он обильно полил раны йодом, наложил повязки и оставил пострадавшего на ночь в палате. Наутро к Генриху явился хмурый посетитель. Уже с порога он осыпал его бесцеремонной бранью:

– Ну, ты, ссыкун. Откосил, значит?

Штельцман подошёл вплотную к койке.

– Думаешь, всех обштопал? – шипел он. – И не надейся! Я вижу тебя насквозь. Будь моя воля – надрал бы тебе задницу. Повезло тебе, глист. Собирай свои монатки и проваливай с глаз моих долой!

Всему этому было лишь одно логическое объяснение: стране нужен был уголь, чтобы плавить металл, стране нужен был металл, чтобы ковать оружие. Кто-то там, наверху, вовремя спохватился, и всех шахтных специалистов отозвали назад, на их рабочие места.

Знакомые звуки привлекли внимание, и Генрих задрал голову. Из-за красных черепичных крыш показались дикие гуси. Один клин наплывал на другой, и вскоре косяки исчертили всё небо. Гости из Заполярья громко гоготали, как будто обсуждая что-то на своем, только им понятном, языке.

Самые смышлёные из них приземлялись в близлежащих крестьянских поместьях. Угрожающе шипя, они отбирали корм у своих домашних собратьев. Другие опускались на луга, покрывали зелень серой тучей, потеснив местных баранов. И лишь несколько гусей продолжали кружить в высоте. Они наполняли воздух печальными криками, как будто оплакивали товарищей, погибших в пути.

– Всё, как у людей, – тихо проговорил Генрих и опустил глаза.

Угольный шлак, издавна служивший дорожным покрытием, был устлан осенним ковром.

– Неужели, я дома? Не в отпуск, не на побывку – насовсем? Почему же так щемит сердце?

Чтобы развеять внутреннее смятение, Генрих обычно боксировал или пускался на какую-нибудь шалость. Засунув руки в карманы шинели, он тихо присвистнул и подцепил носком сапога кучку опавшей листвы. Ветер подхватил пёстрый ворох, погнал по улице, замёл под штакетники, развеял по отцветающим палисадникам.

Шорох возвестил о его приходе. Сосед из правой половины дома появился на крыльце и уже прикуривал сигарету без фильтра.

– А, Генрих, снова дома? – притворно удивился он.

Еле сдержав ухмылку, Генрих воскликнул:

– Клаус! Как же мне тебя недоставало.

Наблюдательная вдова из дома напротив обладала большей выдумкой. Для каждого уличного случая у неё находились самые разнообразные занятия: вытряхнуть коврик, подмести крыльцо, развешать белье. Когда случались происшествия, требующие более длительного наблюдения, она принималась поливать палисадник.

На этот раз она решила помыть окно. Зеленые ставни широко распахнулись, и в полукруглом проеме появилось морщинистое лицо. В то время как ее руки возили тряпкой по блестящему стеклу, глаза жадно впитывали уличные события.

– Привет, Генрих! Вернулся?

– Как видишь, Гудрун. Твоими молитвами….

Он поднялся по каменным ступеням. Перед входной дверью снова остановился, прикоснулся пальцами к шершавой, покрытой копотью, стене.

Коксовый завод протянулся в центре шахт и пыхтел день и ночь с усердием старого паровоза. Коричневый дым закоптил и полосатую лифтовую башню, и голенастый копер, и здания шахтного управления. Он расползался по улицам и закоулкам рабочего посёлка, покрывал налётом крыши и фасады домов. От него тускнели деревья, цветы и травы. Белые занавески становились жёлтыми уже через день после стирки и пахли угольной пылью. Так или иначе, гарь и смог были неотъемлемой частью шахтёрской жизни, а потому – роднее и приятнее, чем все краски и благовония мира.

На окне гостиной шевельнулась занавеска, выпустив запах вареной фасоли. Матильда делала домашние заготовки. Генрих представил себе полки подвала, заставленные вареньями, соленьями и маринадами, сглотнул слюну и постучал.

Дверь открыла Дорис. На ней было то же самое платье, что и в день его отъезда. Шёлковый колокольчик, как прежде, спадал с узеньких плеч, но уже совсем не прикрывал ободранные колени.

– Здравствуй, доченька, – ласково произнёс Генрих.

Он раскинул руки, хотел её обнять, но она отпрянула и быстро захлопнула дверь. Протопав босыми пятками по коридору, она пересекла столовую и вбежала в кухню. До Генриха донёсся её испуганный голос:

– Мама, мама, там какой-то незнакомый солдат.

– Какой солдат? – всполошилась Матильда.

Вытирая о фартук мокрые руки, она выбежала на порог и остолбенела:

– Боже мой! Генри, ты на побывку?

Отметив беглым взглядом любознательных соседей, она прошептала:

– Все сплетники уже в сборе, – затащила Генриха в дом, захлопнула дверь и провернула ключ на два оборота.

Прижавшись к нему всем телом, она гладила спину под серым сукном и бормотала одно и то же, как будто забыла все другие слова:

– Боже мой…, боже мой…, боже мой….

Дорис приблизилась, робко потеребила подол длинной юбки:

– Мама, это кто?

Матильда удивлённо посмотрела на нее:

– Дорис, да, это же твой отец, неужели не узнала?

Она снова повернулась к Генриху, разглядывая осунувшееся лицо, чёрные круги под глазами, запавшие щёки, прошептала:

– Генри, кости да кожа. Вас там что, совсем не кормили?

– Да, как тебе сказать. Подвесили селедку под самый потолок, не допрыгнешь, – грустно улыбнулся Генрих.

Потеребив Генриха за руку, Дорис восторженно спросила:

– Папа, а ты теперь тоже солдат?

Услышав слово „папа“, Генрих вздрогнул. Он отвернулся к гардеробу, долго нащупывал петлю, потом просто накинул шинель воротом на чугунный крючок. Совладав с собой, повернулся к дочери и переспросил бодрым голосом:

– Тоже? Почему?

– У Вальтера отца на войну забрали, так он теперь повсюду хвастает и из рогатки пуляет. Вон, смотри.

Она согнула левую руку и показала Генриху небольшой синяк чуть выше локтя.

– Вот засранец! Больно?

– Немножко.

Генрих присел на корточки, взял в ладони ее лицо. Глядя в глаза, он произнес тихо, но убедительно:

– Вот видишь, дочь, даже камешком из рогатки – больно. А пуля – она и ранит человека, и калечит, а то и убивает.

– Убивает? Это как?

– Убивает…, убивает как тебе объяснить? Это бах – и нет тебя, совсем. Может так случиться, что и отец этого глупого мальчишки больше никогда не вернется домой. Никогда, понимаешь? Плохая эта штука – война!

Глядя на мужа расширившимися глазами, Матильда приложила палец к губам. Потом подтолкнула детей в столовую. Когда за ними притворилась дверь, она быстро спросила:

– Так ты на побывку?

– Не, насовсем!

– Насовсем? Как тебе удалось?

– Да, очень просто: всё время стрелял мимо мишени.

Из двери столовой показался любопытный нос.

– Папа! Правда? – вскрикнула Дорис.

– Нет, нет, Дорис! Я пошутил. На самом деле – я здесь больше нужен.

Фея

Зима наступала постепенно, шаг за шагом. В начале октября прошел первый снег. Он припорошил лужайки между казармами и тонкие осины. Он то таял, то вновь выпадал. Алые листья перестали трепетать, повисли, как мокрые флаги, а потом пожухли и все разом опали. Они несколько дней мерзли на заиндевевших газонах, пока ночная пурга не укрыла их белыми шубами. В начале ноября уже установились прочные, неистребимые морозы.

Дмитрий вышел из казармы и вскинул голову к небу. Синева была такой пронзительной, что он невольно зажмурил глаза. Ноздри слиплись от мороза. Белые облачка, вылетающие изо рта, посеребрили ресницы, взмохнатили брови. Дмитрий задышал поверхностно, стараясь не пропускать внутрь обжигающий холод. Он так сосредоточился на этом процессе, что не сразу заметил вышедшего из казармы Николая. Посасывая незажженную сигарету, тот уже несколько секунд буравил его выжидательным взглядом.

Дмитрий сделал вид, будто впервые увидел снегирей, облепивших заиндевевшие ветви. Он разглядывал их с преувеличенным вниманием, боковым зрением наблюдая за другом.