Елена Шольц – Год за годом. Одна война – разные судьбы (страница 3)

Он скакал по заливным лугам у излучины реки, и даже не подозревал, что за ним уже давно наблюдают десятки девичьих глаз. Невысокий, ладно скроенный, он привлекал внимание деревенских красавиц – каждой хотелось заполучить такого хорошего жениха. Его любили не только за удаль, но и за отзывчивость, и за доброту. Девушки спорили друг с другом, устраивали гаданья.

– И кому же достанется этот белокурый мальчик? – накручивала на палец белую нитку и шёпотом перебирала буквы алфавита одна. – Смотрите, подружки, мне выпала буква „Д“!

– Уж не Дима ли? Видела я, как ты нитку натягивала. Вон, весь мизинец посинел, – смеялась другая. – И не надейся! Я такие привороты знаю, ни один парень не устоит.

– Только на меня будут смотреть эти дымчатые, как спелая голубика, глаза. Только я буду целовать эти яркие, брусничные, губы, – романтично напевала третья и со словом „любит“ отрывала с ромашки последний лепесток.

– Ты что, братец, оглох? – прервал приятные воспоминания Николай. – Садись, говорю. В ногах правды нет.

– И то верно.

– Чё такой задумчивый? – спросил Николай и так ткнул локтем под ребро, что Дима завалился на бок.

– Ну, чёрт, у тебя и силища! Ты хоть немного соизмеряй.

Николай снисходительно хмыкнул и попеременно напряг бицепсы:

– Слева – больница, справа – кладбище! Пощупай.

– И так верю! Ты туда что – булыжников напихал?

– Точно – каменюк! Я хоть ростом невелик, но тоже не пальцем делан, – усмехнулся Николай. – Ну, так чё, братец, на первой полке или на второй? Выбирай, пока я добрый!

– Ну, пока ты добрый, размещусь-ка я на второй, как дома, – не задумываясь, ответил Дима. – У нас дом мезенский, двухэтажный.

На самом деле ему было совершенно безразлично, где спать, но он опасался, как бы нары не проломились под увесистым соседом.

– Двухэтажный, говоришь? Ну, вы и куркули, – ухмыльнулся Николай.

– При чём здесь куркули? Это Север, Коля. У нас по-другому нельзя.

– А-а-га, – недоверчиво протянул Николай.

Некоторое время он испытующе смотрел на Диму, потом смилостивился:

– Ладно, давай уж, рассказывай дальше.

– Хорошо, только больше не обзывайся. Значит, внизу у нас сеновал, там раньше стояли коровы и лошадь. Потом их всех в колхоз отвели. Я лошадку мою гнедую каждый день навещал, приносил ей морковку, ну, похрумкать. Да, она меня и без угощения не забывала.

– Значит, внизу у вас были и хлев, и конюшня.

– Верно. И хлев, и конюшня, и сарай, и сеновал.

– Солидно. Ну, а теперь там чё?

– Козы и бараны.

– Так я, значит, по-твоему, баран? – хмыкнул Коля.

– Где ты видел рыжих баранов? – рассмеялся Дима.

– Ладно, а чё у вас на втором этаже? – замял тему Николай.

– На второй этаж ведёт деревянная лестница. Наверху – большая площадка – на ней вся семья уместится.

– Вот скажи ты мне, братец Дима: чё ты так сложно все объясняешь? Сказал бы просто – крыльцо.

– Да, нет, не крыльцо, говорю же тебе – длинная лестница под крышей. Взвоз называется.

– Тоже мне, удивил. Наше крыльцо тоже под крышей.

– Крыша-крыше рознь, настаивал Дима. – Навес над крыльцом висит прямо, а у нас он идёт по-над лестницей, по косой. Представил?

– Хм…. И для чего такие выкрутасы?

– Это не выкрутасы, а необходимость. Знаешь, какие у нас снега? Заносит по самую бороду.

– Не, правда? По колено – видал, но чтоб по самую бороду! Вот это зима, и я понимаю.

– Эх, Коля. Если бы за зиму. За день! А на следующий день опять то же самое. И темнота, круглые сутки сплошная темень. Солнце в полдень чуть мигнет над горизонтом – и снова полярная ночь. Ну, да ладно, я не о том. Представь себе: хочешь ты выйти на улицу, а дверь не открыть, всё завалило. Вот ты, наконец, разгребёшься, а у тебя вместо лестницы снежная горка.

– Ну, и чё? Взял, да и скатился.

– Какой ты прыткий. Это пока молодой „взял да и скатился“, а когда состаришься – все кости себе переломаешь. Лестница-то в двенадцать ступеней.

– Ого, высоко. Ну, давай, не тяни! Что там у тебя под крышей-то?

– Под крышей? Как зайдёшь – первым делом попадаешь на поветь. Там на балках всякие травы развешены. Запах стоит….

Дима глубоко вдохнул, но вместо знакомого аромата в нос ударил крепкий портяночный дух.

– Посредине стоит большой стол. На нём целый день кипит самовар. Придёт больной односельчанин – матушка сразу заварит нужное снадобье. Наши, деревенские со всеми хворями не к докторам, в первую очередь к ней обращаются.

– Так она у тебя чё – знахарка что ли?

– Я бы сказал – целительница.

– Значит, поветь – это что-то вроде сеней?

– Верно, что-то вроде того. За поветью – кухня. Там печка и всегда тепло, – просто закончил Дима.

– Да, братец ты мой, богато живёте, – снова поддел Николай.

– Эх ты, Коля, южная твоя душа. Ничего-то ты не понимаешь в нашем Севере. Дом наш ещё мой прадед рубил. Из столетней сосны. Одним топором, без единого гвоздя. И стоит он на высоком лиственничном венце, чтобы подальше от холодной земли, да от сырости. Понял?

– Чё ж тут непонятного? Ну, а у нас всё наоборот. Зима – тёплая, снег только выпадет и почти сразу тает. Летом жарынь – не продохнуть, хоть из собственной шкуры вылезай! Вот и жмёмся к земле. Дома низкие, стены толстые, саманные, ну, из глины с соломой. Так что и у нас без единого гвоздя! А на чердаке – пекло, как в преисподней. Там мать пастилу раскатывает, на просушку. Ты пастилу когда-нибудь ел? Из айвы, а еще лучше – из алычи. Ох, и вкусно, братец ты мой.

Он не успел закончить свою историю – дежурный горнист протрубил отбой.

Пот экономит кровь

Генрих подошёл к окну и задумался. У него до сих пор не было чёткого плана действий. Он сомневался и в своих артистических способностях. Да, не так-то просто будет „откосить“ от воинской обязанности. Неуверенность сменилась страхом: его наверняка очень быстро разоблачат.

Он всматривался в небо, как будто ждал от него помощи. Тучи сдвинули мохнатые брови, задумались, но вместо ответа разразились проливным дождём. Вода пропитала щели между камнями, расползлась по выемкам и вскоре полностью затопила мощёный плац. В лужах вскипали бесчисленные пузыри. Они лопались и разлетались на тысячи мелких брызг, которые тут же растворялись во всеобщей сырости. Глядя на них, Генрих представил себя такой же незначащей каплей, направляемой чьей-то властной рукой на войну, на погибель.

Рассеянно застёгивая пуговицы гимнастёрки, он прошептал в серое окно: «Сторожат нас, как цепные псы, даже мышь не проскочит мимо». Он имел в виду офицеров, которые занимали квартиры внизу казармы. Солдатские помещения находились на двух последующих этажах по обе стороны длинного коридора.

Между тем, его молодые товарищи с рекордной скоростью оделись в новенькую униформу, гордо затянули ремни и гладко, без единой морщинки, заправили кровати казёнными одеялами.

– Ты что, оглох? – тронул его за плечо сосед по нарам.

Генрих невольно вздрогнул. Протяжная, третья по счёту трель разнеслась по этажу, долетела до конца коридора, пометалась между кафельными стенами туалетной комнаты и затихла.

Унтер носил свисток, как положено – на аксельбанте. Этот примитивный армейский инструмент был призван отдавать важнейшие воинские приказы. Он проделывал это согласно строгой инструкции: один длинный сигнал – атака, два длинных – отступление, длинный-короткий-длинный – собраться возле командира. Каждый солдат должен был знать все хитроумные комбинации и беспрекословно исполнять соответствующие команды.

Свисток, как верный пёс, повсюду сопровождал своего хозяина и выполнял даже распоряжения, не предусмотренные регламентом: нежным тявканьем приглашал солдат в столовую, рычал на нарушителей порядка и лаял побудку. За последним свистом следовал оглушительный рёв: «Первый взвод, подъём!» Поток воздуха из унтерской глотки проносился ураганом по всей казарме. Он вышибал деревянные двери, от него дребезжали металлические шкафы. Новобранцы спрыгивали с двухэтажных нар, натягивали штаны и мчались наперегонки к умывальникам.

Три протяжных свиста означали общий сбор. И как же он мог пропустить такой призыв? Генрих оглянулся. Его товарищи спешно покидали спальное помещение. Один из них презрительно бросил на бегу:

– Тебя до сих пор мамочка одевает?

Генрих удивлённо смотрел ему вслед: «Что он имел в виду?»

– Гимнастёрку перестегни, – предупредил сосед-доброхот и тоже скрылся за дверью.

Пуговицы не попадали в петлицы, пальцы тряслись от радости: «Вот оно…, вот оно. Буду всё делать невпопад. Только бы не переборщить».

Генрих выскочил из казармы, пересёк мокрый плац и втиснулся в строй. Унтер-офицер Штельцман, вот уже несколько секунд постукивающий по брусчатке правой ногой, раздул ноздри, его сапог замер на кончике каблука.