Елена Шольц – Год за годом. Одна война – разные судьбы (страница 2)

– Дорис, пойди, посмотри, что там, – обратился Генрих к дочери.

Дорис резво спрыгнула со стула, обежала обеденный стол, протопала по короткому коридору, открыла входную дверь и вытащила из ящика, висящего на стене, письмо.

Едва взглянув на серый конверт, Генрих понял, что это повестка.

Вместо почтовой марки – черный штамп. Вцепившись когтями в кольцо со свастикой, широко раскинув крылья, орел демонстрировал хищный государственный клюв. Он сверлил Генриха острым глазом, как будто предугадывал все его тайные намерения.

– Вот и закончился мой отпуск, вот и закончилось всё, – проговорил Генрих упавшим голосом.

– Папа, так мы поедем на пруд? – всё ещё с надеждой спросила дочь.

– Что-то настроение пропало. Прости, Дорис.

Несмотря на прекрасную погоду, они отменили поездку на городской пляж. На Генриха накатила непонятная, совершенно неприсущая ему апатия. Он не балагурил, как обычно, не баловался с детьми и даже не боксировал. Сразу после завтрака он ушёл в гостиную и завалился на диван, где и провёл весь день.

Сквозь прикрытые веки он рассматривал поделки Матильды, украсившие небольшую комнату. Букет из васильков на низком шестигранном столе, подсолнухи, сияющие в треугольнике кружевных занавесок и берестяную сову, взиравшую с комода на семейные фотографии в противоположном углу.

Летние мотивы сменялись осенними, Рождественские украшения уступали место Пасхальным, и лишь старая шахтерская лампа – „лягушка“ – никогда не покидала своего места над камином. Плоская овальная ванночка с ручкой, напоминавшей голову, на одном конце и льняным хвостом на другом, была, и впрямь, похожа на лягушку. В плошку заливали масло, поджигали фитиль, пламя регулировали с помощью винта на зажиме. На цепи, прикреплённой к ручке, лампу можно было подвесить в любом удобном месте забоя. Поскольку открытое пламя представляло опасность, особенно когда в шахте скапливались газы, лампу уже давно не использовали по назначению. Отливая латунным боком, она мирно грелась на крюке, торчащем из молотка и зубила. Миниатюрные чугунные инструменты слились друг с другом, скрестились навеки, символизируя тем самым шахтёрскую солидарность, взаимовыручку и братство.

В отличие от мужа, Матильда не могла сидеть без дела. Она перемыла посуду, надраила до блеска кухонную плиту и принялась стирать шахтёрскую робу. Она загадала про себя: если отмоется вся чернота, все масляные пятна, то мужа не заберут на войну. Она не жалела ни воды, ни рук, ожесточённо тёрла грубое полотно, без устали возила по стиральной доске и успокоилась лишь после того, как содрала всю кожу на костяшках пальцев. Затем развесила белый, без единого пятнышка, костюм на поручне у плиты: здесь было самое жаркое место, здесь роба просыхала даже быстрее, чем на солнце.

Пеший адмирал

Дмитрий целых два года не был дома и очень соскучился по Северу, а ещё больше – по матери. Он уже сдал выпускные экзамены, осталось только получить свидетельство об окончании бухгалтерских курсов, как пришла повестка в армию. Прямо из Ростова его вместе с другими новобранцами отправили в расположение Уральского военного округа. Поезд ехал несколько суток, пересек страну с юго-запада на северо-восток и, тем не менее, до родной деревни оставалась ещё добрая тысяча километров.

«Что ж, мне не привыкать. Буду, как и прежде, каждый день посылать матушке письма. Так и службу скоротаю. Да и что такое три года против длинной-длинной жизни? Сущий пустяк», думал Дмитрий, прислонившись к нарам.

– О чём кумекаешь, братец? – вырвал его из размышлений хрипловатый тенорок. – Верх или низ? Выбирай.

Дима вскинул глаза и опешил: «Из такого вместительного тела – такой несолидный голос…»

Каптёрщику пришлось крепко попотеть в поисках формы для нешаблонного новобранца. В конце концов, он выдал ему самый большой из самых коротких комплектов. Несмотря на это, галифе трещали по швам на упругой заднице, но собрались гармошкой на ногах, гимнастёрка доставала почти до колен, но жала подмышками, пуговицы выскакивали из петлиц, а брезентовый ремень застегнулся лишь на последнюю дырку, да и то внатяг.

– Ну, ты чё, братец, язык проглотил? Где дрыхнуть будешь, вверху или внизу?

Не дожидаясь ответа, он протянул широкую, как снеговая лопата, ладонь:

– Меня Колькой зовут, а тебя?

Тыльная сторона руки была усыпана жёлтой рябью. Веснушки теснились на запястье и скрывались в обшлагах. Выпрыгнув из-под ворота гимнастёрки, они разбегались дальше по шее, ушам, усыпали круглый, как картофелина, нос и забрались под корни светло-рыжих, коротко стриженых волос. Даже в серых глазах светились золотистые крапины.

Дима опомнился, ответил крепким рукопожатием.

– Дмитрий Ушаков.

– Ушако-о-ов? Адмиральский сын что ли?

Смерив Дмитрия насмешливым взглядом, Николай широко ухмыльнулся и снисходительно похлопал по спине.

– Да, шучу я, шучу. Ты с каких краёв-то будешь?

– С Верхней Пёши.

– Мореходец – и пёший? И где ж твоя флотилия? – Николай добродушно рассмеялся. – Ладно, ладно, чё напрягся, как в сортире? Вольно, братец, здесь все свои. Да, не обижайся ты!

Дима подумал, что его новый товарищ – очень ранимый человек, уж очень быстро он заподозрил его в обидчивости. Как любила говаривать матушка: «Рыбак рыбака видит издалека». Под этими словами она подразумевала любых единомышленников: обманщик видит в каждом лжеца, боязливому кажется, что вокруг него одни трусы, в глазах глупца весь мир состоит из ещё больших дураков. И лишь добрый человек не замечает в других никаких недостатков.

– Да, не обиделся я, с чего ты взял? А что касается адмирала, так я всего лишь его однофамилец.

Николай бросил на него недоверчивый взгляд:

– И где она, это твоя Пёша?

– У самого Полярного Круга.

– Это там, где белые медведи сосульки грызут и вечная зима? Да, братец, там у вас не забалуешь. То-то, я смотрю, ты такой строгий. Как тебя к нам-то занесло?

– К кому это – к вам?

– К южанам. А ты, что, не знал? Вот я, к примеру, из Кабарды. Есть ребята из Ростова, со Ставрополья, но уж никак не с Северного Полюса.

– Так и меня в Ростове призвали.

– В Ростове? И чё ты там потерял?

– Я там на бухгалтера учился.

– Ты? На бухгалтера? – Николай закинул большую, как спелая тыква, голову на затылок прикрыл левый глаз. – Нет, братец, не похож.

– Это почему же?

– Бухгалтер – он сухонький, сутулый, в очках и чёрных нарукавниках.

Николай сгорбил могучую спину, близоруко сощурился, поддёрнул рукава и пощёлкал на невидимых счётах. Получился хоть и не совсем „сухонький“, но вполне правдоподобный образ.

– И то верно. Только уж, прости, зрение у меня хорошее, так что в очках не нуждаюсь. А нарукавников в армии не выдают. Впрочем, я книжки люблю, такое объяснение устроит? – улыбнулся Дима.

– Ну, так бы сразу и сказал!

В казарме зажёгся свет. Лампочка без абажура, свисавшая с потолка на жёлтом кручёном проводе, тускло мерцала в центре большой комнаты.

Николай снял пилотку, сунул её в карман, заложил правую руку между средними петлицами гимнастёрки и сталинской поступью приблизился к окну. Поплевав в ладони, пригладил волосы ото лба к затылку. Едва отросшая после стрижки „под ноль“ щетина хоть и встала дыбом, но приняла нужное направление. Смотрясь в тёмный квадрат, он проконтролировал отражение анфас и в профиль. После этого повернулся к импровизированному зеркалу спиной и попытался рассмотреть себя сзади.

Он двигался с грацией молодого тюленя, и Дима, как ни крепился, не выдержал:

– Что ты вертишься, как пёс за блохой?

– Че-е-во?

Николай замер в положении штопора, изучая Димину тень за окном, потом нахмурился, пробормотал «дурацкое сравнение» и вернулся к нарам.

Усевшись на нижнюю полку, он широко расставил ноги, уперся ладонями в колени и растопырил локти. Дима стоял перед ним, как провинившийся холоп перед суровым барином.

Сам он тоже давно оделся, но не затянул ремень, а держал его в руках, поглаживая кожаные вставки на толстой брезентовой тесьме.

– И чё ты его щупаешь? Это тебе не девка, – критически буркнул Николай.

– А ты потрогай, потрогай сам, – предложил Дмитрий и протянул ему ремень.

– Ну, и что? Ну, потрогал, и что?

– Как что? Неужели не чувствуешь?

– Ремень, как ремень, – Николай приложил пряжку с тиснёной звездой к металлическому наконечнику и пощёлкал половинками друг о друга. – Упругий.

– Да, ты понюхай, один запах чего стоит, – настаивал Дима.

– Может, ещё полизать?

Николаю так понравилась собственная шутка, что он снова просветлел и принялся ребячиться. Высунув толстый язык, он уже собрался прикоснуться к кожаной вставке, но Дима резко оборвал его клоунаду:

– Слушай, хватит валять дурака, говорю же: понюхай!

– Ну, понюхал, и что? – хмыкнул непризнанный талант.

– И что? – переспросил Дима, отбирая у него ремень. – Ничего-то ты не понимаешь, „братец“! Он же пахнет, как лошадиные подпруги и гладкий, как спина жеребёнка.

Диме вспомнился деревенский конный двор, на котором он проводил каждую свободную минуту. Он любил лошадей, знал их повадки и умел укротить самого строптивого скакуна. Для этого ему не нужны были ни кнут, ни шпоры. Подойдя к беспокойному коню, он уговаривал его, шептал на ухо заветные, только им двоим понятные слова. Потом осторожно, чтобы не спугнуть, взбирался на подрагивающую спину и давал коню волю.