Елена Шольц – Год за годом. Одна война – разные судьбы (страница 1)
Елена Шольц
Год за годом. Одна война – разные судьбы
1940
Нет, только без меня!
В отличие от многих восторженных патриотов Генрих не рвался на войну. Он не был трусом, он тоже любил своё отечество, просто не хотел убивать и ещё меньше хотел быть убитым.
– Ну, и позор! – он швырнул „Народный обозреватель“ на стол, вскочил на ноги, с грохотом задвинул стул и заметался по комнате.
– Генри, ну, что ты кричишь на всю округу? Закрой окно, – послышался из кухни голос жены.
Из окна столовой виднелась крыша невысокого сарая, дальше простирался сад. Справа находился участок соседей, живших в другой половине дома. Бездетная пара уверяла всех и каждого, что им, уроженцам большого города, совершенно чуждо деревенское любопытство. Но при каждом шорохе они оба появлялись на садовом крыльце. Жена спускалась к грядкам – там всегда находилось что-то важное, а её муж садился на верхнюю ступеньку и курил. Он прикуривал одну сигарету за другой и сам не заметил, как превратился в заядлого курильщика.
– В этот час в саду ещё никого нет, – легкомысленно отмахнулся Генрих.
Матильда перестала нарезать хлеб, вышла из кухни и остановилась на пороге столовой.
– И что ты снуёшь, как фальшивые деньги? – несмотря на шутливый тон, в её голосе слышалась тревога.
– Да, какие там деньги. Так, медяки, – пробормотал он, сжал кулаки, засунул их в карманы брюк и прислонился спиной к буфету.
– Да, что стряслось-то?
– Что стряслось? Вон, смотри сама, – он кивнул на газету.
Матильда оторвалась от косяка, шагнула к столу, бросила взгляд на серый листок. Всё, как всегда, ничего нового. Бравурные фотографии и кричащие заголовки теснили друг друга, как кусты чертополоха на пустыре. Она удивлённо посмотрела на мужа.
– Не видишь, не?
Генрих оттолкнулся от края буфета и резко перевернул газету в её сторону. Передовица гласила: «Вступление в Париж».
– Н-да, – Матильда скривилась и покачала головой.
Генрих побарабанил пальцами по льняной скатерти, схватил газету и прочитал первую строку: «После полного провала французской армии Париж в немецких руках».
Буква «р» раскатывалась по комнате, как римская колесница, слова кромсали теплый летний воздух. Генрих отвернулся к окну, некоторое время смотрел на вишнёвое дерево в углу сада. Ещё совсем недавно оно стояло в белой кипени, а сейчас…. Вот уже который день вокруг него шла ожесточённая борьба. Дрозды расселись на мозолистых ветвях и бдительно охраняли поспевающие ягоды от нахальных воробьёв, которые так и норовили ухватить на лету что-нибудь сладенькое.
Наблюдая за их потасовками, Генрих заговорил тихо, уже без возмущения:
– Эти флаги и кресты…. Эти дурацкие салюты…. Все будто рехнулись! Мне кажется, многие даже не понимают, что происходит. Главное – поддай шлюхе пороху. А мы для них?– он поднял глаза, уставился на лампу, раскинувшую деревянные лапы над серединой обеденного стола, и с горечью продолжил, – Кто мы для них? Пешки! Партия, фюрер, все они только клянутся, что стараются для народа, для страны. Пустобрёхи.
– Ну, и зачем ты её выписал? Сам ведь знаешь – в ней одна пропаганда.
– И, правда, зачем?
Он скомкал газетный лист и с ненавистью отбросил в сторону окна. Тот прошуршал по цветастым обоям, упал за деревянный сервировочный столик и притаился, как крыса в полутёмном углу.
Генрих покосился на него, ухмыльнулся и со всего маху плюхнулся на стул.
– Знаешь, Тильда, раньше захватчики просто грабили безо всяких там красивых слов. А нынче? „Преследование врага до полного уничтожения“, – процитировал он. Опершись локтями о столешницу, Генрих обхватил голову руками. – Какого врага? Какого? Ну, прямо герои, освободители. Нет, только без меня, не хочу я пачкаться в этой грязи.
– Ты спятил, Генри? А если призовут? Что тогда? Ты ведь знаешь, что они делают с дезертирами.
Отступив назад, Матильда застыла в дверном проёме, как мать-защитница – с длинным зазубренным ножом поперёк груди. Только выглядела она при этом совсем не грозно: рука дрожала, подбородок обмяк, а в серых, обычно лукавых глазах плескался страх.
Вся ее внешность была неоднозначной. Высоко зачёсанные волнистые волосы открывали чистый, мирный лоб, который совершенно неожиданно переходил в тонкий, прямой, воинственно заострённый нос. В то время как правый глаз приветливо смотрел на собеседника, левый, косящий внимательно изучал собственную переносицу. Красиво изогнутые нежные губы подпирал волевой подбородок. Приземистая, широкобедрая, она двигалась легко и непринужденно, как воздушный шарик.
Генрих давно взял себе за правило не перечить жене без серьёзной причины. Эта тактика помогала сохранить мир и согласие в семье. Но сейчас всё было по-другому. Разговор шёл не о том, в каком ряду посадить морковку и даже не о том, где провести отпуск. В этот раз ему предстояло принять важное, самостоятельное решение, от которого зависело будущее всей семьи.
– Да, нет же, нет! Я не собираюсь удирать и прятаться! – он поднял лицо и заговорил горячим шёпотом, – Я придумал кое-что другое.
– И что же? – недоверчиво спросила жена.
– Прикинусь негодным к воинской службе, – выпалил он, снова вскочил на ноги, подпружинил на цыпочках и сделал хук невидимому противнику.
– Ты сам-то себе веришь?
Она смерила его невысокую, ладную фигуру скептическим взглядом.
Небольшая, чуть лысеющая голова гордо сидела на жилистой шее. Мышцы плеч и предплечий сплелись в тугие косы и отливали бронзовым загаром. Серая майка обтянула мускулистую грудь, летние полотняные брюки, схваченные на тонком торсе широким ремнём, свободно облегали узкие бёдра.
Генрих начал заниматься боксом в ранней юности. В зимнюю пору тренировки проходили в боксёрском клубе, летом – на дамбе у городского пруда, где проводились также соревнования и показательные бои. После переезда в собственный дом он первым делом оборудовал в подвале спортивный уголок и проводил в нём почти всё свободное время.
Сначала он разогревался на скакалке, и воздух свистел от бешеного темпа. Потом так усердно колотил боксёрскую грушу, что крюк стонал, а пол в столовой, располагавшейся над спортзалом, ходил ходуном. Гордость Матильды – фарфоровый сервиз – звенел на все голоса и норовил выскочить из буфета. Настольная лампа игриво помахивала цветастым абажуром и притопывала латунной ножкой по комоду из светлого бука.
– Уж половину шахтёров отправили на фронт. Ну, хорошо, отгребать уголь могут и пленные. А вот если, к примеру, меня призовут, кто будет ремонтировать вагонетки? А локомотивы? Кто?
Генрих прервал свою торопливую, сбивчивую речь и прислушался. Деревянные ступени поскрипывали под лёгкими детскими шагами.
В то время как большинство шахтёрских семей проживало в небольших квартирах, а то и просто в комнатах, Шмитцы занимали целую половину двухэтажного дома. И не то, чтобы они пользовались какими-то привилегиями, им просто повезло. Поначалу здесь жила бабушка, потом – дядька Матильды по материнской линии. Как и все предки, он начал трудовой путь учеником, поработал ремонтником и забойщиком, а когда его назначили бригадиром – переехал в более просторный дом. Тогда же он замолвил слово за семью племянницы и – с одобрения шахтного начальства – оставил ей свою жилую площадь.
– Доброе утро, – весело приветствовала родителей Дорис.
Ей было уже почти четыре года, и она считала себя совсем большой, поэтому сначала помогла взобраться на стул младшему брату и только после этого сама заняла место у стола.
– Доброе утро, мои дорогие, – улыбнулся Генрих.
Тем временем Матильда накрыла субботний завтрак. Вместо будничного смальца на столе красовались две стеклянные банки: с ливерным паштетом и сиропом из сахарной свёклы.
– Ну, принимайтесь за еду, – произнесла она дежурную фразу.
– Съедайте всё до последней крошки. Чистая тарелка – к хорошей погоде, – подхватил Генрих.
Он подмигнул сначала дочери, потом сыну и начал готовить бутерброд. Он проделывал всё неторопливо, со смаком: водрузил на тарелку кусок серого хлеба, намазал его толстым слоем печёночного паштета и сверху полил свекольным сиропом.
Это необычная еда – смесь солёного и сладкого – являлась одной из многочисленных шахтёрских традиций. Она, как молоток и зубило, передавались из поколения в поколение, от деда – к отцу, от отца – к сыну.
Генрих разрезал бутерброд пополам и со словами:
– Приятного аппетита! – раздал детям. Не успели они приступить к еде, как снаружи что-то клацнуло.
– Почтовый ящик? – удивилась Матильда.
– Сегодняшнюю брехушку я уже вынул и даже просмотрел, – Генрих неприязнённо покосился на бумажный комок в углу, – письма приносят после десяти. Странно, что бы это могло быть?
Он взглянул на старинные часы, которые висели над комодом справа от кухонной двери. Тонкие стрелки подбирались к половине девятого – вот-вот выскочит и заорёт на весь дом горластая кукушка.
У этих часов была своя интересная история. Их подарила на день свадьбы Изольда – школьная подруга Матильды. К её мужу, зажиточному крестьянину, они попали после первой мировой войны. В ту пору в стране царил голод. Многие горожане ездили по деревням, где обменивали драгоценности и предметы роскоши на еду. Купля-продажа проходила прямо на железнодорожных станциях во время остановки пригородных поездов. Дитер „заплатил“ за часы два фунта картофеля и буханку хлеба, а потом ещё долго недоумевал, как этот хилый аристократ умудрился втащить в вагон такой громоздкий предмет. Тот, в свою очередь, унаследовал часы от отца, который привёз их с франко-прусской войны. После первой мировой Эльзас и Лотарингия вернулись во Францию, а совсем недавно были снова оккупированы немецкими войсками, и Генрих нередко задавался вопросом: «Для чего погибли все эти солдаты? Чтобы глупая птица куковала в их доме?»