Елена Семёнова – Хроника Антирусского века. Т.5. Жизнь не по вере. Эпоха разложения (1953-1983 гг.) (страница 2)

«Вчера на съезде сидел в 6-м или 7-м ряду. Оглянулся: Борис Пастернак. Я пошел к нему, взял его в передние ряды (рядом со мной было свободное место). Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А он стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его – просто видеть – для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали – счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой – все мы так и зашептали: «Часы, часы, он показал часы» – и потом расходясь, уже возле вешалок вновь вспоминали об этих часах. Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: «Ах, эта Демченко, заслоняет его!» (на минуту)» Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью…»

Заметим, что это писалось в личном дневнике – т.е. не на публику, не для начальства, а, следовательно, без какого-либо искательства. Более того, писалось человеком, в дальнейшем исповедовавшим довольно либеральные взгляды, много помогавшим бывшим узникам ГУЛАГа, дававшим им приют в собственном доме.

А, вот, как описывает свое отношение к «вождю» в указанное время писатель Леонид Бородин: «На стене напротив тумбочки у моей кровати – две фотокарточки: девочка, в которую был влюблен с одиннадцати лет… и вторая фотокарточка – Сталин. Боже! Как я любил его лицо! Как я любил смотреть на него… Просто смотреть – и все! Ни о чем при этом не думая. Его образ и был самой думой, как бы вынесенной за пределы моего «я».

Много позже я найду аналог тогдашнему моему чувству: Овод и Монтанелли из романа Войнич… Но то – много позже. Но ведь и нынче нет-нет да приснится мне, что сидим мы с Иосифом Виссарионовичем на крылечке дома моего детства и беседуем о том о сем… И никаких тебе негативных чувств…

Лет в десять с дрожью в голосе спросил я как-то свою бабушку: дескать, не дай Бог, Сталин… ну… это… умрет! А кто тогда после него – сын его, да?

Помню, бабуля серьезно задумалась, очень серьезно, и ответила будто бы и не мне вовсе, а себе самой: «Всяко может быть. Может быть, и сын… Страна у нас такая… Хорошо бы…» Я был согласен. Это было бы хорошо. Или я был не монархист?…

…В стране, где я возрастал, тоже все совершалось правильно, на зависть всему остальному человечеству. Недостатков была тьма. Особенно у нас, в нашем захолустье. Но посмотришь очередной киножурнал, что перед каждым кинофильмом, и понимаешь: когда-нибудь, может очень скоро, и у нас станет так же, как в Москве!

Потому что Сталин. Нет, не партия, про партию мне не все было ясно».

Впрочем, много было и тех, кто скорбел, потому что было «положено», втуне питая совсем иные чувства. Актер Александр Панкратов-Черный, которому в год смерти Сталина исполнилось 4 года, вспоминает, как в памятный мартовский день его дед, репрессированный донской казак, словно обезумевший вбежал в избу и ринулся к углу, где висел портрет Сталина. На этот портрет дед крестился всякий раз перед трапезой. А теперь вдруг вскочил на софу, сорвал его, разломал об колено: «Все, Ирод!» За сорванным портретом оказался образ Николая Угодника, на который и крестился старый казак, перебарывая ненависть к извергу, портретом которого пришлось сокрыть от глаз доносчиков святую икону…

Радоваться освобождению от тирана открыто, разумеется, отваживались лишь единицы. «В начале марта 53-го года неожиданно нас всех вывели во двор, - свидетельствовала Мария Капнист. – Вышел начальник лагеря и сказал, что умер Сталин. Что тут началось! Истерика, крики, рыдания. Что делать? Всех нас теперь расстреляют! Я протанцевала вальс, и все решили, что я сошла с ума. Я часто давала повод так считать. Начальник объявил: уголовницам – отдыхать, фашисткам работать. Так называли нас, кто по 58-й статье»…

Как можно видеть уже из приведенной сцены, политика власти не изменялась во все послевоенные годы. «Политические» получали уже не по 10, а по 25 лет, пополняя трудармию ГУЛАГа, которой надлежало восстанавливать разрушенную страну. А уголовники, как всегда, пользовались всевозможными преференциями. Так, первая же послесталинская амнистия, «ворошиловская», объявленная 27 марта 1953 г., касалась исключительно «социально-близких»: огромная стая воров и убийц, с трудом переловленных после войны, была выпущена на беззащитное население, валом накрыла страну. Перед этим валом опускали руки следователи, боявшиеся, что посаженных ими уголовников завтра освободят, и те будут мстить их семьям. Опускали руки и простые граждане, которые не имели права защищать себя, как следует, ибо закон тотчас становился на сторону бандитов, обвиняя давших отпор в превышении необходимой меры самообороны. Именно из «ворошиловской амнистии» берет начало и развитие широкой, разветвленной сети организованной преступности, и отрава блатной субкультуры, просочившаяся почти во все сферы жизни.

Послевоенное восстановление страны

Неприглядную изнанку советской действительности послевоенных лет (голод, разруха, разгул преступности и т.д.) призвана была прикрыть парадная декорация восстановления страны. В марте 1946 г. власти объявили о четвертом пятилетнем плане восстановления и развития народного хозяйства. Среди прочего в нем намечалось увеличение добычи угля на 51%, нефти – на 14% в сравнении с довоенным уровнем. На практике производство нефти возросло на 21,7%, а угля – на 57,4%. Промышленное производство СССР на довоенный уровень вышло в 1948 г. К концу пятилетки выпуск промышленной продукции увеличился на 73% по сравнению с 1940 г.

Помимо собственно восстановления хозяйства большое внимание уделялось внешней стороне дела. К примеру, при возведении разрушенных городов, руководствовались не только целью построить как можно больше абы какого жилья, но внешним видом этого жилья. Отстроенные города самым видом своим должны были свидетельствовать о благополучии советского государства. Одним из ярких примеров восстановленных таким образом городов может служить Севастополь. В 1944 г. город полностью лежал в руинах. Из 6402 жилых домов частично уцелели лишь 7 больших зданий и 180 маленьких домиков. Президент США Ф. Рузвельт, посетивший Севастополь в 1945 г., заявил, что для его восстановления понадобится полвека, да и то лишь в том случае, если помогут Штаты: «Без нашей помощи вам не обойтись». Конечно, после такого заявления делом престижа для советских властей было восстановить город морской славы в кратчайшие сроки.

Работы шли круглосуточно, в две смены. Кирпичи разрушенных зданий шли на строительство новых. Строительный мусор использовался для засыпания рвов и воронок. Параллельно осуществлялось разминирование. Несмотря на острую нехватку техники, особенно кранов, восстановление города шло рекордными темпами. Севастопольцы массово овладевали строительными специальностями и сами поднимали свой город из руин. Над его архитектурным планом работали архитекторы Крыма, Москвы и Ленинграда. После кубических экспериментов раннего большевизма вновь был востребован классический стиль. Новые дома строились из белого инкерманского известняка. К 1957 г. было возведено 700 000 кв. м жилья, 32 школы, 8 больниц, 350 промышленных и торговых предприятий. Архитектурный ансамбль центра в пределах городского кольца был объявлен памятником архитектуры местного значения.

Послевоенный архитектурный стиль получил неофициальное наименование «сталинский ампир», в основе которого лежал неоклассицизм. После прежнего минимализма здания вновь стали украшаться барельефами, колоннами, мраморными лестницами и иными декоративными элементами. Символами этого стиля стали знаменитые сталинские высотки в Москве. После смерти «вождя» подобную роскошь сочли нерентабельной, и правительство приняло постановление «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Здания «сталинского ампира» в Москве, Севастополе и других городах стали действительными памятниками архитектурного искусства в отличие от т.н. «дворцов»-кубов, строившихся в первые десятилетия существования СССР.

Традиционно ключевую роль в драпировке подлинных реалий советской жизни играло искусство, и, в первую очередь, кино. Одна за другой выходили на экраны ленты, демонстрирующие изобилие и радость советской жизни – «Кубанские казаки», «Кавалер золотой звезды» и т.д. В 1952 г. советской «фабрике грез» решено было придать должный масштаб. Согласно постановлению правительства о реконструкции киностудий Москвы, на территории в 43 га были построены производственно-бытовые и технические корпуса, искусственные водоемы, площадки для натурных съемок и многочисленные павильоны. «Большой Мосфильм» позволил ежегодно выпускать до 40 художественных картин.

«Большой стиль» превалировал и в других областях культуры. Послевоенные годы отмечены заметным подъемом оперного и балетного искусства. Так, вернувшийся из эвакуации Большой театр в 1945 и 1946 гг. представил сразу две премьеры балетов Прокофьева – «Золушка» и «Ромео и Джульетта». В главных партиях блистала величайшая русская балерина Галина Уланова. «Она – гений русского балета, его неуловимая душа, его вдохновенная поэзия. В классических партиях Уланова полна выразительности, невиданной в балете двадцатого столетия…» – говорил о ней композитор.