В защиту убиваемых к большевистским властям неоднократно взывали поэт М.А. Волошин и В.И. Вернадский, бывший при белых ректором Таврического университета. Сын последнего, историк Г.В. Вернадский, вспоминал: «В Симферополе осталось много офицеров Врангелевской армии, не поспевших на посадку на пароходы в Севастополь. Отец распорядился немедленно выдать им (по словам сестры, их было около 200 человек) свидетельства, что они студенты Таврического университета – и этим спас их. Но слух об этом, очевидно, пошел по городу и как только пришли большевики, на квартиру родителей пришел чекист. Отца не было дома, была только мать. Сестра пришла домой во время разговора матери с чекистом. Чекист говорил, что ему известно, что выданы были студенческие свидетельства офицерам и, очевидно, требовал «сознания» (и выдачи имен), угрожая, что в противном случае отца расстреляют. Ниночка говорит, что она никогда не видела мать (всегда выдержанную, мягкую и вежливую) в таком состоянии. Лицо ее было в красных пятнах, она топала ногами и кричала чекисту: «Вон!»»
Расстрелять научное светило с мировым именем большевики в то время не решились. Поэтому Вернадского и других известных ученых отправили в Москву в распоряжение Наркомпроса. «Несмотря на крупные научные заслуги Вернадского, оставление его в Крыму является политически недопустимым», - констатировал комиссар высших учебных заведений Крыма М. Гасцинский.
Расправы над побежденными продолжались по всей России. Бывший колчаковский офицер К. Маров, заключенный в Ярославскую тюрьму, свидетельствовал: «Мало того что каждый день сами ждали смерти, мы должны были видеть ее каждую ночь.
Убивали у нас на глазах. Первый раз, когда под окном мы увидели свет и затем услыхали чей-то резкий крик, выводящий только одну букву: «а…а», крик, прерываемый побоями и руганью, мы не поняли, что это значит. Но первые бросившиеся к окну оттолкнулись от него и, закрыв лицо руками, кинулись в угол, зарывшись с головой в тряпки. Я смотрел. Я видел, как притащили какого-то мужчину, как долго возились с ним, стараясь заставить его стоять спокойно, и как, наконец, не добившись результатов, свалили его с ног и убили как собаку одним револьверным выстрелом. И этот непрерывающийся однотонный крик, и свет фонарей, и выстрел, так явственно прозвучавший у нас в ушах, были так кошмарны, что кто-то не выдержал, и в камере раздался какой-то крик-вой. Крик, заставивший даже ко всему привычного надсмотрщика войти в камеру и ударами кулака привести в себя нарушителя тюремной тишины.
Так продолжалось 19 дней. 19 раз, каждую ночь я видел, как умирали люди. Каждый раз смотрел, представлял себя на их месте и с холодным потом на лбу, с поднимавшимися от ужаса волосами видел корчившиеся в предсмертной муке тела.
Мы не спали. Нельзя было, не могли ни на минуту отрешиться, уйти от кровавых видений. Я чувствовал, что схожу с ума. Я не мог себя заставить не смотреть на убийство. Оно притягивало. Оно убивало всякие чувства. У нас уже никто не кричал. Все изменились до того, что даже днем иногда не узнавали друг друга. И если кто-либо разговаривал о чем-нибудь постороннем, то только страшным напряжением ума понимали сказанное. И вот только теперь, живя в других условиях, я смог понять, какой подвиг совершала Лида. Только теперь я вполне оценил женщину с ее способностью выносить все и быть действительно Ангелом-хранителем. Без нее мы бы все сошли с ума. Что она делала, я не могу передать, но мы все чувствовали ее, чувствовали ее влияние на нас и, только благодаря ей, перенесли эту жизнь. Но ее отняли у нас. Ее убили. И с ней ушла от нас вера в жизнь, в свободу, в счастье. Это случилось в ночь с 7-го на 8 июня. Никто ничего не знал. Никто не допускал даже мысли, что можно убить молодую, прекрасную, ни в чем не повинную женщину.
Этот вечер она сидела у моего изголовья. Не знаю почему, но мы сошлись с ней. Мне кажется, что я любил ее. Она тихо, чтобы не тревожить других, в сотый раз рассказывала мне о своей жизни, о своем далеком Володе. И гладила по голове. Под влиянием ее я успокаивался, настоящее отходило куда-то на задний план, и вспоминались картины собственной юности, детства…
Я не слышал, как подходили солдаты. Я очнулся от грез в тот момент, когда гремел замок нашей камеры. Первая мысль: «Кого? Господи, лишь бы не меня». Дверь отворилась, вошли. Чей-то гнусавый голос прочитал, нарочно оттягивая слово от слова: «Лидия Александровна Гортанова», и, помолчав минутку, как-то бросил: «Без вещей». Никто не проронил ни слова. Ужас сковал всех. А она встала, как-то медленно, точно прислушиваясь к чему-то. Сделала два-три шага вперед. Широко открытыми глазами посмотрела на солдат, обвела взором камеру, будто прощаясь с нею и, вдруг сорвав с шеи крестик и бросив его ко мне, точно решившись на что-то, пошла к дверям. Но силы изменили. Остановилась. Прислонилась к ним, как-то бессильно повернулась к нам, протянула руки, точно умоляя о защите. И тут же, без слов, без слез, резко выпрямившись, точно укоряя себя за что-то, переступила порог, и захлопнувшаяся дверь разделила нас навсегда.
Сколько времени прошло - я не знаю. Только услышав под окном шум, я бросился к нему. Лида стояла уже у стены, и какая-то женщина снимала с нее платье, а солдат резал ее чудные волосы. Не дорезал и бросил. К ней подошли, что-то говорили. Потом еще и еще. Выведенные из себя ее молчаньем, они отдали приказание. Солдаты построились. Подошли к ней последний раз и завязали глаза большим белым платком. Раздалась команда. Но Лида, порвав платок и держа его в высоко поднятой правой руке как-то, точно рыдая, с криком: «Будьте вы прокляты, да здравствует Россия», упала под выстрелами как-то вразброд стрелявших солдат. Я это хорошо помню. Стреляли плохо. И не упала Лида. Только раненая, она, скользя по стене, тихо как-то приседая, опустилась на землю. Но это не был конец. Тот, кто командовал, подошел к ней. Ударил в грудь ногою и с каким-то ругательством выстрелил в висок из нагана».
Прообразом Крымской трагедии Д.В. Соколов называет бойню на Севере России в начале 1920 г. Здесь после ликвидации Северного фронта также был развернут массовый террор, унесший тысячи жизней. ««Зачистка» региона от «контрреволюции» проходила под руководством уполномоченного ВЧК Михаила Кедрова, - сообщает исследователь. - Массовые казни «контрреволюционеров» стали обыденностью, так что жители городских окраин привыкли к звукам стрельбы в лесу, а ходившие летом в лес за грибами и ягодами дети с ужасом бежали от групп заключенных, которых вели на расстрел. Бывшие монастыри – Соловецкий, Холмогорский, Пертоминский, с подачи и при активном участии Кедрова превратились в концентрационные лагеря. Условия содержания в них поражали даже местных советских руководителей. Например, в Архангельском лагере в декабре 1920 г. белые офицеры были одеты в лохмотья и лапти на босу ногу. Половина не имели даже шинелей. Все заключенные были истощены, ходили в грязи и вшах. Попытки узников улучшить свое положение встречали жестокий отпор. Так, в апреле 1921 г. были расстреляны 70 заключенных Пертоминского лагеря за требование увеличить выдачу продовольствия.
Не будет преувеличением сказать, что северные лагеря своим появлением во многом предвосхитили нацистские «фабрики смерти». В одном только Холмогорском концлагере в январе–феврале 1921 г. были убиты от 7 до 11 тыс. человек. Расстрелы под Холмогорами были настолько известны современникам, что, по воспоминаниям старожилов, в 1930-е гг. именно туда студенты и преподаватели Архангельского мединстинтута ездили в экспедиции за скелетами для учебных пособий. Всего в ходе террора, который развернулся на Севере России в 1920–1922 гг., по некоторым оценкам, погибло до 100 тыс. человек. Среди них – не только захваченные в плен офицеры и солдаты Северной армии и арестованные местными репрессивными органами «контрреволюционеры» из числа местных жителей, но и сосланные на Север чины других белых армий, участники Кронштадского восстания, восстаний крестьян в Тамбовской губернии, на Украине и в Сибири».
О том, что представлял из себя лагерь в Холмогорах, который наряду с Соловками стал прообразом будущих советских лагерей смерти системы ГУЛаг, сохранилось свидетельство очевидца: «Лагерь в Холмогоры переведен из Соловков в мае месяце 1921 года. Правда, раньше посылались заключенные в Холмогоры, и иногда даже целыми партиями, но до места назначения они не доходили, т. к. и лагеря-то там не было. Верстах в десяти от Холмогор, на берегу С. Двины, стоит деревня Косково, за рекой раскинулась живописная еловая роща, в ней расположено несколько домов - это выселки из Косковой - сюда привозят заключенных, в этой роще расстреливались десятки и сотни осужденных. До деревни долетали треск пулеметов, крики и стоны. Сколько там погребено человек, трудно сказать - жители окрестных деревень называют жуткую цифру в 8000 человек. Возможно, что она и меньше, но думаю, сопоставляя рассказы с разных сторон, что погублены здесь были тысячи.
Холмогорский лагерь невелик. С мая месяца по ноябрь в нем перебывало 3000 человек, в ноябре числилось 1 200 человек, 600 человек в Холмогорах и столько же в четырех лагерях, расположенных в округе на расстоянии 20–40 верст - в Скиту, Селе, на Сухом озере и на Горячем озере.
