«Поляки остались верны себе в своем двуличии», - констатировал Петр Николаевич. В ноябре 20-го, обходя фронт, Главнокомандующий обратился к Атаманцам с историческими словами: «Орлы! Оставив последними Новочеркасск, последними оставляете и русскую землю. Произошла катастрофа, в которой всегда ищут виновного. Но не я, и тем более, не вы виновники этой катастрофы; виноваты в ней только они, наши союзники, - и генерал прямо указал рукой на группу военных представителей Англии, США, Франции и Италии, стоявших неподалеку от него. - Если бы они вовремя оказали требуемую от них помощь, мы уже освободили бы русскую землю от красной нечисти. Если они не сделали этого теперь, что стоило бы им не очень больших усилий, то в будущем, может быть, все усилия мира не спасут ее от красного ига. Мы же сделали все, что было в наших силах в кровавой борьбе за судьбу нашей родины...»
Основных причин поражения Белого Движения наряду с предательской политикой «союзников» было несколько:
- Стратегическая. Разброс сил вместо собирания их в кулак, отсутствие укрепленных пунктов в тылу и закрепления освобожденных территорий в целом.
- Политическая. Отсутствие диктатуры в военное время и ставка на устроение государственной жизни лишь по окончании войны (созыв Учредительного собрания). Если большевики проводили мобилизацию, прибегая для этого даже к институту заложников (к примеру, многие военные специалисты, работавшие на красных, принуждены были к тому угрозой расправы над их семьями), то белые армии пополнялись преимущественно добровольцами, а в дальнейшем еще и пленными, которые были не надежны и то и дело переходили на другую сторону. В результате горстки добровольцев защищали города, переполненные «хороняками», кутившими в кофейнях, занимавшимися спекуляцией и т.д.
- Идеологическая. Лишь к концу борьбы Врангелем и Дитерихсом были сформулированы идейные основы Белого Движения. Но в основной период противостояния белые вожди выдвигали лозунги, которые мало что говорили не только народу, но даже самим офицерам. На вопрос, что обещает Белая армия тем же крестьянам, офицер мог ответить лишь общей формулой, что после победы будет созвано Учредительное собрание, которое все и решит. Но народ относился к «учредилке» презрительно, и его не утраивал ответ, что ключевой для него вопрос будет неведомо как решен кем-то и когда-то после.
- Духовная. Из триады «За Веру, Царя и Отечество» белые оставили лишь последнее слово. Если необходимость монархического лозунга в условиях отсутствия бесспорного наследника престола не могла быть однозначна, то Вера была, безусловно, необходимой опорой в войне, имеющей духовную первооснову. Это последнее понял лишь генерал М.К. Дитерихс. Именно Вера дала в свое время победу ополчению Минина и Пожарского. Именно Вера поможет победить через два десятилетия генералу Франко в Испании.
Тем не менее Белое Движение своей 5-летней борьбой явило великий подвиг противостояния русского народа поработителям Отечества, сумев спасти если не само его, то честь России, честь Русского имени.
О том же, что такое гражданская война, лучше всего расскажут «уста младенцев». 23 декабря 1923 г. в русской гимназии в чешском городе Моравска-Тршебова дети писали сочинение на тему «Мои воспоминания с 1917 года по день поступления в гимназию». К этой инициативе присоединились и другие учебные заведения русского рассеяния. К 1 марта 1925 г. в Прагу были доставлены 2400 сочинений: 500 рукописных страниц, авторам которых в 1917 г. было от 6 до 16 лет. Приведем отдельные цитаты этих, быть может, самых страшных свидетельств русской катастрофы:
«Нас заставили присягать Временному Правительству, но я отказался. Был целый скандал. Меня спросили, отчего я не хочу присягать. Я ответил, что я присягал Государю, которого я знал, а теперь меня заставляют присягать людям, которых я не знаю. Он (директор) прочитал мне нотацию, пожал руку и сказал: «Я Вас уважаю»».
«Вечером большевики поставили против нашего корпуса орудия и начали обстреливать училище. Наше отделения собралось в классе. Чтобы время быстрее шло, мы рассказывали различные истории, все старались казаться спокойными. Некоторым это не удавалось, и они, спрятавшись по углам, чтобы их никто не видел, плакали».
«Когда нас привезли в крепость и поставили в ряд для присяги большевикам, подошедший ко мне матрос спросил, сколько мне лет. Я сказал: девять, на что он выругался по-матросски и ударил меня своим кулаком в лицо. Очнулся я тогда, когда юнкера выходили из ворот. На том месте, где стояли юнкера, лежали убитые, и какой-то рабочий стаскивал сапоги. Я без оглядки бросился бежать к воротам, где меня еще в спину ударили прикладом».
«По каналам вылавливали посиневшие и распухшие маленькие трупы кадетов».
«И потянулись страшные памятные дни. По ночам, лежа в постели, жутко прислушиваешься к тишине. Вот слышен шум автомобиля. И сердце сжимается и бьется, как пойманная птичка. Этот автомобиль несет смерть... Так погиб дядя, так погибло много моих родных и знакомых....
«Матросы озверели и мучили ужасно офицеров. Я сам был свидетелем одного расстрела: привели трех мичманов, одного из них убили наповал, другому матрос выстрелил в лицо, тот остался без глаза и умолял добить, но матрос только смеялся и изредка колол его в живот. Третьему распороли живот и мучили, пока он не умер».
«Несколько большевиков избивали офицера чем попало: один колол его штыком, другой бил ружьем, третий поленом. Наконец, офицер упал в изнеможении, и они, разъярившись, как звери при виде крови, начали топтать его ногами».
«Помню жестокую расправу большевиками с офицерами Варнавинского полка в Новороссийске. Ночью офицерам привязали к ногам ядра и бросили с пристани в воду. Через некоторое время трупы начали всплывать и выбрасываться волнами на берег. После этого долгое время никто не покупал рыбу, так как стали в ней попадаться пальцы трупов».
«Я быстро подбежал к окну и увидел, как разъяренная толпа избивала старого полковника. Она сорвала с него погоны, кокарду и плевала в лицо. Я не мог больше смотреть на эти зверские лица. Через несколько часов долгого и мучительного ожидания я подошел к окну и увидел такую страшную картину, которую не забуду до смерти: этот старик полковник лежал изрубленный на части. Таких много я видел случаев, но не в состоянии их описывать».
«Расстрелы у нас были в неделю три раза: в четверг, субботу и воскресенье. И утром, когда мы шли на базар продавать вещи, видели огромную полосу крови на мостовой, которую лизали собаки».
«Офицеры устроили в Ставрополе восстание, но оно было открыто, всех ожидала несомненная смерть, казни проводили в юнкерском училище: вырывали ногти, отрезали уши, вырезали на коже погоны и лампасы».
«Пришли чекисты и стали выволакивать со двора ужасные посинелые трупы и на глазах у всех прохожих разрубать их на части, потом, лопатами, как сор, бросать на воз, и весь этот мусор людских тел, эти окровавленные куски мяса были увезены равнодушными китайцами. Впечатление было потрясающее, из телеги сочилась кровь, сквозь доски глядели два застывших глаза отрубленной головы, из другой дыры торчала женская рука и при каждом толчке начинала махать кистью. На дворе после этой операции остались кусочки кожи, кровь, косточки. И все это какая-то женщина очень спокойно, взяв метлу, смела в одну кучу и унесла».
«Добровольцы забрали Киев, и мой дедушка со мной пошел в чрезвычайку. Там был вырыт колодезь для крови, на стенах висели волосы».
«Большевики ушли, в город вступили поляки. Начались раскопки. На другой день я пошел в чека. Она занимала дом и сад. Все дорожки были открыты и там лежали отрезанные уши, скальпы, носы и другие части тела. На русском кладбище откопали трупы со связанными проволокой руками».
«Помню Владимирский собор в Киеве и в нем тридцать гробов и каждый гроб был занят или гимназистом, или юнкером. Помню крик дамы в том же соборе, когда она в кровавой каше мяса и костей по случайно найденному ею крестику, узнала сына».
«Мы получили известие, что отец убит большевиками в одном из боев. Привезли труп отца. В тот же день большевики заняли город. Несколько пьяных матросов, с ног до головы обвешанных оружием, бомбами и перевитых пулеметными лентами, ворвались в нашу квартиру с громкими криками и бранью: начался обыск. Все более или менее ценное быстро исчезло в поместительных карманах «борцов за свободу». Прижавшись к матери, дрожа всем телом, я с ужасом смотрел на пьяные, жестокие, злобные лица матросов. Даже иконы срывали эти богохульники, били их прикладами, топтали ногами. Добрались до комнаты, где лежало тело отца, окружили гроб, стали издеваться над телом. Мать и сестры стали умолять их не трогать мертвого. Но их мольбы еще более раздражали негодяев. Один из них ударил мать штыком в грудь, а сестру тут же расстреляли. Мой двоюродный брат, приехавший к нам в гости, попал на штык матроса. Матрос подбрасывал брата в воздух, как мячик, и ловил на штык... Матросы стали уходить. Один обернулся и, увидев меня, закричал: «А вот еще один!» ... Последовал удар прикладом по голове, и я упал без чувств. Очнувшись, услыхал чьи-то глухие стоны. Стонала мать. Через некоторое время она скончалась. Я почувствовал, что я остался один. Все близкое, родное, дорогое так безжалостно отобрали у меня. Хотелось плакать, но я не мог».
