Елена Щепина – Дом чужих голосов (страница 8)

— Что?

Лидия на секунду отвела взгляд.

— По дополнительному соглашению.

— До нашего разговора?

— В девять двадцать.

Это было важно. Мария сама не знала почему, но важно. Мать не платила, чтобы привязать её после признания. Она просто жила обычным утром, в котором свадьба должна была состояться.

— Потом разберёмся, — сказала Мария.

Лидия закрыла глаза. А Мария впервые подумала о вещи, от которой стало по-настоящему страшно: если бы она промолчала про свадьбу, матери, возможно, сейчас не было бы плохо.

Мария поймала себя на том, что уже отвечает на вопрос, которого никто ей не задавал: если матери стало плохо после её слов, не значит ли это, что причиной была она?

ГЛАВА 3. СЕРДЦЕ МАТЕРИ

Чужой страх становится клеткой не тогда, когда его чувствуют, а когда тебе поручают сделать так, чтобы он исчез.

В приёмном отделении всё происходило одновременно и слишком медленно: медсестра задавала вопросы, мужчина за соседней ширмой кашлял так, будто пытался вывернуть лёгкие наружу, автомат с кофе мигал красной надписью «нет стаканов», а Мария стояла возле Лидии и с той профессиональной сосредоточенностью, которая обычно спасала стройки, пыталась превратить материнское сердце в управляемый процесс.

Дождь, начавшийся вечером, к ночи стал мелким и настойчивым. Он шуршал по больничным подоконникам, собирался в мутные дорожки на стёклах и делал город за окном похожим на плохо проявленную фотографию. Машины скорой помощи подъезжали к приёмному отделению одна за другой; каждый раз двери распахивались, внутрь вместе с людьми врывался холодный влажный воздух, а затем всё снова смыкалось вокруг белого света, антисептика и ожидания.

Запах антисептика смешивался с дешёвым кофе и мокрой после вечернего дождя одеждой. За стеклянной дверью кто-то ругался с регистратором, в конце коридора медсестра везла каталку с таким привычным выражением лица, будто человеческий страх был ещё одним видом багажа. Марии всегда казалось, что больницы устроены безжалостно правильно: одинаковые стулья, одинаковый свет, одинаковые двери. Здесь частная катастрофа каждого превращалась в поток, который система должна была переработать по инструкции.

Она сидела на пластиковом стуле, не снимая пальто, и каждые несколько минут тёрла большим пальцем край часов. Обычно этот жест помогал собраться. Теперь ремешок впивался в кожу, а время казалось совершенно бесполезным.

— Давление?

— Сто сорок на девяносто.

— Пульс?

— Уже девяносто восемь.

— ЭКГ?

— Врач посмотрит.

— Тропонин будете брать?

Медсестра подняла глаза.

— Будем.

— Когда?

— Девушка, дайте нам работать.

Лидия с каталки сказала: — Я её предупреждала.

— Мам.

До Марии не сразу дошло, о чём именно говорит мать.

— Сейчас не время быть остроумной.

— А когда?

Плечи чуть отпустило. Если мать способна язвить, значит, всё не настолько плохо. Почти сразу одёрнула себя: это не медицинский критерий. Врач был мужчина лет сорока пяти с усталым лицом и привычкой говорить ровно настолько спокойно, чтобы тревожные родственники не слышали в каждом слове угрозу.

У него были красные следы от маски на переносице и маленькое тёмное пятно кофе на кармане халата. Марии почему-то стало легче именно от пятна. Человек, который сейчас говорил о сердце её матери, тоже проживал какой-то свой длинный день, пил кофе на ходу, забывал посмотреть в зеркало. Реальность сохраняла несовершенство и поэтому ещё не окончательно превратилась в кошмар.

— На ЭКГ есть неспецифические изменения. Острый инфаркт по первой картине не выглядит вероятным, первый тропонин отрицательный, но с учётом эпизода тахикардии и жалоб оставим под наблюдением, телеметрия, повторим анализ.

— Это от стресса? — спросила Мария.

Врач посмотрел на неё.

— Стресс может быть фактором для аритмии, давления, субъективных ощущений. Но если вы спрашиваете, можно ли по последовательности «поругались — стало плохо» сделать вывод, что один человек вызвал сердечное событие у другого, — нет.

Мария слушала врача слишком внимательно, запоминая формулировки почти профессионально. Ей хотелось получить фразу, которую можно будет потом многократно прокрутить и использовать как доказательство собственной невиновности. Врач, конечно, этого не знал. Он просто говорил о физиологии.

Но вина редко интересуется физиологией. Ей достаточно последовательности: ты сказала — маме стало плохо. Даже если между двумя событиями стоят возраст, сердце, бессонная ночь, тревога, десятки других факторов, внутренний суд всё равно любит короткие дела с одним обвиняемым.

Мария опустила взгляд. Формулировка врача прозвучала почти как оправдание, а значит, тут же захотелось спорить с ней.

— Мы не поругались.

Лидия открыла глаза.

— Поругались.

— Мам.

— Что? Он врач, а не комиссия по нравственности.

Врач едва заметно улыбнулся.

— В любом случае сердечно-сосудистая система взрослого человека — не моральный прибор, которым можно управлять правильным поведением родственников.

Фраза была настолько точной, что Мария запомнила её почти дословно. Лидию перевели в палату наблюдения. Марии разрешили остаться ненадолго. Она сидела у кровати, смотрела на зелёную линию монитора и каждые две минуты проверяла цифры, пока Лидия не сказала: — Перестань.

— Что?

— Считать.

— Я не считаю.

— Ты уже десять минут знаешь мой пульс лучше меня.

Мария положила телефон экраном вниз.

— Ты испугалась?

Лидия кивнула.

— Из-за разговора?

Лидия долго молчала.

— Не только.

— А из-за чего?

— Из-за тебя.

Внутри всё сжалось.

Лидия сразу уточнила: она не говорит, будто Мария «сделала ей сердце». Страх был в другом.

Лежа среди белого больничного белья, без сумки, телефона и всех привычных инструментов управления миром, мать вдруг выглядела просто женщиной пятидесяти семи лет.

Она призналась: страшно было понять, что дочь может принять решение, которое Лидия считает ужасным, а сделать с этим ничего нельзя.

Мария заметила: это и называется её жизнь.