Елена Щепина – Дом чужих голосов (страница 10)

Лицо вспыхнуло.

— Это очень удобно говорить сейчас.

— Наверное.

— Ты не понимаешь.

— Возможно.

— Не начинай и ты.

Лидия тихо сказала: — Он прав.

— Отлично. Теперь консилиум.

Мария вышла в коридор. Она была зла на обоих. Поэтому заметила странность не сразу. Бабушкина коробка стояла на стуле возле ширмы. Та самая. Она оставила её в багажнике машины. Мария подошла. Замок был открыт. Внутри лежало шесть ключей. Первого не было.

Она выглядела настолько неуместно среди белого пластика и одноразовых простыней, что Мария сначала решила: просто похожая коробка. Но на крышке была та самая восковая трещина, а на латунном замке — тёмное пятно у края. Несколько секунд мозг предлагал рациональные версии одну за другой: она взяла коробку из машины и забыла; Кирилл принёс; Лидия попросила кого-то. Ни одна не успевала стать убедительной.

Мария прикоснулась к дереву. Оно было тёплым.

— Нет.

Она перевернула бархат, будто ключ мог закатиться под него. Ничего. Телефон показал машину запертой. Ключи от автомобиля были у неё.

— Маша? — Кирилл вышел из палаты. — Что?

Мария закрыла коробку.

— Ничего.

Из палаты раздался короткий сигнал монитора. Мария обернулась. Кровать Лидии была пуста.

Плед ещё сохранял складку от её ног, на подушке лежал светлый волос. К проводам электродов были прикреплены липкие кружки, но сами они висели в воздухе, как оборванные корни. Никакой торжественной мистики — только неправильно пустое место там, где секунду назад находилось человеческое тело.

Мария машинально посмотрела под кровать. Потом в санузел. Потом на окно, хотя оно было заперто и девятый этаж исключал почти все версии. Кирилл повторил имя Лидии уже громче, и голос у него впервые сорвался.

— Мам?

Кирилл вошёл первым. Ширма отодвинута. Окно закрыто. Дверь одна. Медсестра, стоявшая в коридоре, клялась, что Лидия не выходила. На белой простыне лежал почерневший железный ключ. Мария взяла его. Тёплый. Монитор продолжал показывать ритм, хотя электроды висели возле кровати пустыми проводами. За ширмой, где минуту назад была обычная больничная стена, появился дверной проём. Узкий. Тёмный. Из него тянуло холодом старого дома.

— Маша, — сказал Кирилл. — Не подходи.

Из темноты голосом Лидии произнесли: — Машенька?

Это было не просто похоже на мать. Голос принёс с собой целый набор физических воспоминаний: тёмную комнату в детстве, ладонь на горячем лбу, раздражённое «Машенька» после разбитой чашки, ласковое — перед школьным выступлением. Именно поэтому Мария сделала шаг прежде, чем успела решить. Любимый голос всегда входил в тело раньше смысла.

Мария сделала шаг.

— Мама?

— Не надо, — сказал Кирилл.

Она посмотрела на него.

— Она там.

— Ты не знаешь.

— Я слышу.

— Это не одно и то же.

Он был прав. И всё равно Мария вставила железный ключ в замок, которого секунду назад не было. Дверь открылась глубже.

— Если через минуту не вернусь…

— Нет, — сказал Кирилл. — Ты сейчас не говоришь эту фразу и не входишь туда одна.

Мария посмотрела в тёмный коридор. Изнутри мать тихо позвала снова.

— Маша.

И Мария вошла. Кирилл успел произнести её имя — дверь закрылась раньше, чем его рука коснулась её плеча.

ГЛАВА 4. ПРИХОЖАЯ ЧУЖИХ ГОЛОСОВ

Дом говорит знакомыми голосами. Поэтому труднее всего заметить, когда среди них нет твоего.

Первое, что Мария сделала по ту сторону двери, — достала телефон. Это было настолько привычно и нелепо, что почти успокаивало. Связи не было. Время — 01:43, хотя в больнице было около полуночи. Камера работала. Мария сфотографировала коридор. На экране получилась обычная белая больничная стена. Она подняла телефон и снова посмотрела поверх него. Перед ней тянулась прихожая старого дома: полосатые выцветшие обои, деревянный пол, крючки с чужой одеждой, маленькие красные ботинки возле стены и несколько дверей, которые располагались слишком близко друг к другу, чтобы за каждой физически могла быть отдельная комната. Мария сфотографировала ещё раз. На снимке — стена.

Мария проверила ещё раз, включила и выключила авиарежим, открыла карту, потом зачем-то календарь. Последнее уведомление было от рабочего чата: «Сергей прислал фото усиления». На секунду ей захотелось открыть фотографии балки, вернуться в мир, где проблема хотя бы подчиняется строительной механике.

На экране стояла дата сегодняшнего дня. Время — чужое. Мария сделала скриншот. Даже если потом телефон снова покажет больничную стену вместо Дома, у неё останется хотя бы попытка доказать самой себе, что она не придумала происходящее.

Дом пах так, как не должен был пахнуть ни один конкретный дом: нагретой пылью, мокрой шерстью, яблочной кожурой, мебельным воском и чем-то лекарственным, напоминающим капли, которые Анна держала в дверце холодильника. Половицы были тёмные, затёртые посередине чужими шагами; местами лак сохранился лишь у стен. На полосатых обоях проступали прямоугольники более свежего цвета — следы давно снятых фотографий. Мария невольно стала считать двери. Семь. Потом моргнула — восемь. Пересчитала ещё раз — семь.

На мгновение ей показалось, что восьмая дверь не исчезла, а просто отступила глубже в стену. У неё была другая ручка — не железная и не латунная, а тёмная, гладкая, почти чёрная. На косяке белел крошечный знак — две пересечённые дуги, похожие одновременно на цифру и на половину незнакомой буквы. Мария почему-то сразу запомнила его. Она моргнула — остались только полосатые обои. Дом больше никак этого не объяснил.

Красные детские ботинки возле стены были поставлены аккуратно, пятка к пятке. Один шнурок развязался и лежал на полу тонкой змейкой. Почему-то именно этот шнурок заставил Марию впервые подумать, что здесь когда-то или всё ещё живёт ребёнок.

Она ещё не успела испугаться по-настоящему. Страх требовал признать, что произошло невозможное, а Мария пока относилась к происходящему как к аварии на объекте: сначала зафиксировать исходные данные, потом понять границы проблемы. Под пальцами телефон был привычно гладким, на экране — знакомая трещина в углу защитного стекла. Этот крошечный дефект успокаивал. В мире, где больничная стена превратилась в чужой дом, её телефон по-прежнему был тем самым телефоном, который она уронила прошлым летом на парковке.

«Почему я?» — снова всплыло в голове. Не “как это возможно” и даже не “где мама”, а именно это. Почему бабушка оставила ключи ей? Почему отражение смотрело на неё? Почему Дом открылся после разговора о матери? Мария поймала себя на попытке превратить происходящее в причинную схему и почти рассердилась. Но вопросы были единственным, что здесь принадлежало ей безусловно.

— Отлично.

Она повернулась назад. Двери в больницу не было. Только гладкая стена и вбитый в неё крючок, на котором висело синее детское пальто. Мария ощупала поверхность.

— Кирилл!

Ответа не последовало; на месте реплики осталась только тишина, от которой вопрос не исчез, а сделался ещё заметнее.

— Мама!

Где-то впереди скрипнула дверь. Мария пошла.

— Мам?

— Здесь.

Голос Лидии доносился слева. Мария открыла первую дверь. Кладовка. Вторая. Пустая детская. Третья не поддалась. На ней не было замка, только металлическая пластина с надписью:

«СНАЧАЛА ОБЕЩАЙ».

— Что обещать?

Дом молчал. Из-за двери снова мать: — Маша, пожалуйста.

Мария дёрнула ручку.

— Что вам надо?

На стене рядом проступили буквы. «ТЫ ЗНАЕШЬ».

— Нет, не знаю.

Буквы исчезли. Потом: «БУДЬ ХОРОШЕЙ». Злость пришла раньше ответа.