Елена Щепина – Дом чужих голосов (страница 7)

— Почему сразу не сказала?

— Потому что моё желание не должно решать за тебя.

Фраза была правильной. И неприятной.

— Ты считаешь отмену ошибкой?

— Да.

— Тогда почему говоришь «перенеси»?

— Потому что ты взрослая.

Мария усмехнулась.

— Очень удобно.

Лидия посмотрела устало.

— Маш. Ты можешь принять решение, которое я считаю ошибкой.

— И потом слушать «я же говорила»?

— Возможно.

— Спасибо.

— А что ты от меня хочешь? Чтобы я перестала иметь мнение?

Мария не ответила. Потому что где-то глубоко именно этого и хотелось. Не чтобы мать молчала. Чтобы она согласилась. Чтобы решение стало безопасным.

— Ты имеешь право считать это ошибкой, — сказала Мария.

Лидия подняла глаза. Тепло под рёбрами появилось едва заметно.

— А я имею право всё равно её совершить.

Лидия побледнела. Не драматически. Просто кровь ушла из лица.

Вначале изменились губы — исчез розовый оттенок, потом лицо словно на секунду стало плоским, без привычного румянца. Она прижала ладонь к груди не театрально, а почти раздражённо, будто тело нарушило договор и выбрало неподходящее время. Мария знала эту материнскую неприязнь к собственной слабости: температура считалась досадой, боль — задачей, врач — специалистом, к которому следует обращаться после того, как все остальные варианты исчерпаны.

— Конечно, — сказала она.

И положила руку на грудь. Мария сразу заметила.

— Что?

— Ничего.

— Мам.

— Сердце колотится.

— Сильно?

— Сейчас пройдёт.

Мария уже доставала телефон.

— Не надо.

— Пульс измерь.

— Маша, прекрати.

— Часы есть?

Лидия раздражённо подняла запястье. Экран показал 138. Мария встала.

— Вызываю скорую.

— Нет.

— Пульс сто тридцать восемь.

— Я перенервничала.

— Тем более.

— Сядь.

— Нет.

Слово вышло неожиданно легко. Лидия посмотрела на дочь. Мария вызвала скорую. Пока ждали, мать сидела, глубоко дышала и злилась.

Мария держала её за запястье двумя пальцами, хотя часы уже показывали пульс и никакой необходимости считать вручную не было. Кожа у Лидии была прохладная, тонкая; под пальцами быстро и неровно билось то, что до этой минуты существовало для Марии скорее как слово — «мамино сердце». В детстве она засыпала, положив голову матери на грудь, и этот звук казался самым надёжным в мире: ровное тупое «тук-тук», которое не требовало от неё ничего. Теперь каждый удар ощущался обвинением, хотя Лидия не сказала ни одного обвиняющего слова.

— Ты делаешь из мухи слона.

— Возможно.

— Мне уже легче.

Мария кивнула: услышала, хотя согласия это не означало.

— И не говори со мной моими фразами.

— Какими?

— Вот этим «возможно».

Мария почти улыбнулась. Потом увидела, что на стене кафе висели старые часы. Секундная стрелка стояла. 03:17.

— Они сломаны? — спросила она официантку.

Та обернулась.

— Давно. Батарейку всё забываем заменить.

В этот момент стрелка дёрнулась. Один раз. Потом пошла. Мария смотрела.

— Маша.

Она повернулась. Лидия держалась за грудь.

— Мне правда сейчас страшно.

И мир мгновенно стал простым. Никакой свадьбы. Никакой автономии. Никаких часов. Только мать, которой плохо.

— Я здесь, — сказала Мария и взяла её за руку.

Скорая приехала через семь минут. Уже в машине, когда фельдшер подключал электроды, Лидия вдруг сказала: — Деньги за зал не вернут.

Мария уставилась.

— Ты серьёзно сейчас про зал?

— Я утром доплатила остаток.