Елена Щепина – Дом чужих голосов (страница 6)

— Я ещё не начала.

Мария посмотрела в окно. Молчать было трудно. Сказать — ещё труднее. Лидия умела превращать любую неопределённость в действие. Если Мария расскажет о голосах, через два часа у неё будут телефоны невролога, психиатра, МРТ и список анализов, а бабушкина коробка окажется в сейфе на другом конце города. Поэтому она сказала другое.

— Я не знаю, хочу ли я замуж.

Сказав это, Мария прижала язык к внутренней стороне зубов, будто могла физически удержать следующие слова. Ей хотелось посмотреть на мать и одновременно невозможно было поднять глаза. В животе провалилось знакомое школьное чувство: ты уже отдал учителю тетрадь и теперь поздно вырывать страницу.

Мария произнесла её и сразу стала замечать ненужные детали: коричневое пятнышко на чайной ложке, трещину в глазури тарелки, отражение красной машины в окне. Так организм иногда спасался от слишком большого смысла — дробил реальность на мелочи, с которыми можно справиться.

Лидия не ахнула и не потянулась к телефону. Только её большой палец перестал гладить край бумажной салфетки. Для Марии это было равнозначно сирене.

Лидия перестала размешивать чай. Мария почти пожалела.

— Что?

— Я не знаю, хочу ли я выходить замуж через три недели.

— За Кирилла?

— Обычно это предполагается.

— Не язви.

Лидия поставила ложку.

Лидия начала с очевидного: они с Кириллом поругались? Нет. Он что-то сделал? Тоже нет. Кто-то появился? Нет.

Вопросы шли как диагностический алгоритм, но мать не давила — действительно пыталась понять. И от этого Марии было даже труднее спрятаться за раздражение.

— Тогда что?

Вот этого Мария и не знала. Что должно было произойти, чтобы хорошую жизнь захотелось остановить? Кирилл добрый, надёжный, любит её. Разве сомнение не требует причины посерьёзнее, чем внутреннее «не знаю»?

Лидия неожиданно спросила точнее:

— Ты боишься свадьбы или брака?

Мария подняла глаза. На секунду привычный образ матери, которая уже всё решила, дал трещину.

Она действительно не знала.

Лидия уточнила, плохо ли ей с Кириллом. Нет. Хорошо? Да. Любит ли она его? Да.

Мария почти усмехнулась: ответы снова складывались в анкету, только итог из неё почему-то не следовал.

Лидия медленно выдохнула.

— Тогда ничего сейчас не руби. У тебя умерла бабушка, ты не спишь, на работе пожар. Дай себе хотя бы несколько дней.

Мать подтянула к себе чашку, но не отпила. На пенке чая отражался свет окна. Мария вдруг вспомнила похожую сцену много лет назад: ей пятнадцать, она хочет бросить музыкальную школу за два месяца до экзамена, Лидия сидит напротив и говорит почти теми же словами — «не решай на эмоциях». Тогда Мария доучилась. Потом была благодарна. И одновременно до сих пор иногда думала, что хотела бы знать, что произошло бы, если бы бросила.

В том воспоминании всё закончилось не нравоучением, а картошкой фри. После экзамена Лидия забрала её из музыкальной школы, они заехали в круглосуточное кафе и почти час придумывали биографии незнакомым людям за соседними столиками. Мария до сих пор помнила, как мать, совершенно серьёзным голосом, объявила мужчину в клетчатой рубашке тайным наследником аргентинского ранчо, а потом подавилась кофе от собственного сюжета. Это был один из редких вечеров, когда Лидия ничего не исправляла и никуда не торопила. Она просто была рядом.

Наверное, именно такие вечера и делали всё остальное трудным. От человека, рядом с которым никогда не было хорошо, уходят проще.

Разумно. Опять.

— А если это не «накрыло»?

— Тогда разберёшься.

— После свадьбы?

Лидия нахмурилась.

— Я не это сказала.

— Но до неё три недели.

— Тогда перенесите.

Мария смотрела. Она ожидала другого. Сопротивления. Аргументов. Вместо этого мать сказала: — Если ты правда не понимаешь, чего хочешь, лучше потерять аванс, чем потом разводиться.

Облегчение оказалось настолько сильным, что Марии сразу стало стыдно. Лидия заметила. Конечно.

Пальцы разжались, дыхание стало глубже. Тело ответило раньше, чем Мария успела вернуть лицу нейтральность.

В детстве Мария могла спрятать дневник под матрасом, выучить убедительную историю и два часа держаться идеально, но мать всё равно входила в комнату и спрашивала: «Что случилось?» Иногда это воспринималось как любовь. Иногда — как отсутствие места, где можно быть одной. Чаще всего одновременно.

— Вот, — сказала она тихо.

— Что?

— Ты сейчас не совета просишь.

Плечи Марии едва заметно напряглись, а внимание мгновенно собралось вокруг одной точки.

— А чего?

— Разрешения.

— На что?

Лидия не потянулась за чашкой. Только положила ладонь рядом с блюдцем, пальцами вниз, и Мария вдруг вспомнила, как в детстве мать так же клала руку на стол перед разговором с учителем: будто удерживала себя от лишнего движения. Слово «разрешения» уже прозвучало, но Мария всё ещё надеялась, что оно окажется неточным.

— Отменить.

— Неправда.

— Правда.

— Я просто хотела поговорить.

— Тогда почему тебе стало легче, когда я сказала «перенесите»?

Мария замолчала. Лидия откинулась на спинку стула.

— Потому что если я скажу «отменяй», ты сможешь отменить и потом, если пожалеешь, часть ответственности будет моей.

— Мам, ты сейчас всё упрощаешь.

— Возможно.

— И опять делаешь вид, что знаешь меня лучше меня.

— Нет. Я говорю, что вижу сейчас.

Злость пришла сразу, и на несколько секунд всё остальное отступило перед её простой определённостью.

— Хорошо. Тогда скажи прямо. Ты хочешь, чтобы я вышла за Кирилла?

Мария задала вопрос резко, но сразу после него почувствовала почти детское напряжение. Словно снова ждала оценки за поступок. Лидия могла сказать «да» — и тогда появлялся понятный противник, против которого удобно бунтовать. Могла сказать «нет» — и сомнение получало благословение. Любой ответ был легче того, что мать действительно сделала: оставила решение ей.

Лидия ненадолго замолчала.

— Да.

Вот.