Елена Щепина – Дом чужих голосов (страница 5)

— Зато через три года у нас по-прежнему есть тема для разговора.

Мария всё-таки улыбнулась. Кирилл подошёл сзади и обнял её, положив подбородок ей на плечо. От него пахло улицей, мылом и тем самым одеколоном, который она различала теперь раньше, чем успевала увидеть его лицо. Несколько секунд они просто стояли у кухонной раковины среди кружек, документов со свадебной площадки и его обречённых часов.

— Тяжёлый день? — спросил он.

— Обычный.

— Это у тебя теперь слово для катастроф?

Она повернулась в его руках и поцеловала первой — скорее чтобы не отвечать, а через секунду поняла, что причина уже не важна. Кирилл коснулся ладонью её шеи, потом щеки, привычно и бережно, без вопроса, на который нужно было немедленно придумать правильный ответ. С ним многое в теле было проще, чем в голове. Мария знала его прикосновения, знала, как он улыбается в поцелуе, если она торопится, знала маленький шрам у него под ключицей и то, как он всегда на секунду замирает, прежде чем притянуть её ближе.

Она сама потянула его за ворот рубашки. Здесь никакого «мне всё равно» не было. Желание оказалось ясным, тёплым, почти успокаивающим в своей телесной определённости.

До спальни они дошли, всё ещё тихо смеясь из-за часов, кружки и того, что Кирилл снова наступил на край покрывала и чуть не потянул его за собой. Потом слова стали не нужны.

Позже Мария лежала на боку, спиной к Кириллу. Его ладонь тяжело и спокойно лежала у неё на талии, дыхание уже выровнялось. За окном шуршали шины по мокрому асфальту; где-то этажом выше коротко спустили воду. Самая обычная ночь в самой обычной квартире.

Ей было хорошо рядом с ним. Не «правильно», не «разумно», не «перспективно». Хорошо. Она любила его запах, его руки, его привычку убирать телефон, когда она входит в комнату; любила даже то, как он нелепо складывал носки попарно и потом всё равно не мог найти один из них.

И от этого вопрос становился только труднее. Было бы проще обнаружить, что любви нет, что тело отстраняется, что Кирилл раздражает одним присутствием. Тогда сомнение можно было бы объяснить и закрыть. Но Мария могла представить много лет рядом с этим человеком — его ладонь на своей талии, эти часы возле раковины, его серые волосы когда-нибудь совсем седыми.

Могла бы.

Она лежала в темноте и впервые отчётливо услышала разницу между «могла бы» и «хочу». Разница была крошечной, почти невидимой, но именно в неё почему-то помещалась вся её тревога.

Мария осторожно накрыла ладонь Кирилла своей. Ничего решать этой ночью она не стала.

◆

Ночью Мария проснулась от звука. Не громкого. Будто кто-то царапнул ногтем изнутри шкафа. Кирилл спал рядом. Мария лежала, прислушиваясь. Тишина. Она почти уснула, когда звук повторился. Мария встала. На кухне было темно. В прихожей — тоже. Шкаф стоял закрытый. Она включила фонарик телефона.

Сначала ей показалось, что звук идёт от зеркала напротив кровати. В тёмном стекле отражался шкаф, но одна его створка выглядела приоткрытой, хотя в комнате обе были закрыты. Мария моргнула — отражение совпало с реальностью. Царапанье повторилось уже из шкафа.

В полумраке спальни привычные вещи становились чужими только на мгновение: белая рубашка Кирилла на дверце стула походила на человека, зеркало ловило полоску света с улицы, тонкая щель между створками шкафа казалась темнее остальной комнаты. Мария босиком прошла по холодному полу, чувствуя под ступнями каждую стыковку ламината, и поймала себя на том, что задерживает дыхание, словно от этого что-то внутри шкафа не сможет понять, что она подошла.

— Если там мышь, я переезжаю к маме, — пробормотала она.

Из шкафа тихо ответили: — Мне всё равно.

Мария застыла. Голос был её. Абсолютно её.

— Кто здесь?

Тишина. Она распахнула дверцу. Одежда. Коробки. Пылесос. На дальней стенке шкафа проступала тонкая вертикальная линия. Мария коснулась её пальцем. Стена была холодной. Из спальни донёсся голос Кирилла: — Маш?

Она резко обернулась.

— Всё нормально.

Когда снова посмотрела на стену, линии не было. Мария закрыла шкаф. На комоде лежала бабушкина коробка. Она точно оставляла её в машине. Мария подошла. Замок был закрыт. Изнутри донёсся тихий звон первого ключа. Телефон в её руке завибрировал. Время — 02:47. Сообщение от Лидии:

«Не спишь?»

Мария посмотрела на экран. Не успела ответить. Из стены шкафа голосом матери тихо сказали: — Машенька, ты ведь не заставишь меня переживать?

А потом с другой стороны стены кто-то вставил ключ в замок.

ГЛАВА 2. НЕПРАВИЛЬНЫЙ ВОПРОС

Некоторые двери открываются не ключом, а вопросом, который слишком долго не задавали.

Утром стены были обычными. Это раздражало больше, чем если бы в них действительно обнаружилась дверь. Мария провела пальцами по задней панели шкафа, постучала, даже отодвинула вещи и проверила стыки, хотя прекрасно понимала, насколько нелепо выглядит человек, который в семь утра ищет в современной квартире потайной проход только потому, что ночью услышал собственный голос и фразу матери. Кирилл стоял в дверях с кружкой кофе.

За окном стояло прозрачное после ночного дождя утро. На мокром карнизе сидели голуби, машины во дворе блестели так, будто их только что вынули из воды, а от раскрытой форточки тянуло прохладой и запахом сырого асфальта. Нормальность была почти вызывающей. Мир снаружи не знал, что ночью в шкафу появился голос, и продолжал заниматься своими маленькими делами: мусоровоз гремел контейнерами, сосед сверху включил душ, на кухне щёлкнул тостер.

Дневной свет всегда унижал ночные страхи. Он безжалостно показывал пыль на верхней полке, катышки на старом свитере, упаковку от пылесоса — всё то, что несколько часов назад могло казаться декорацией чужого мира. Мария стояла перед разобранным шкафом в футболке Кирилла, с волосами, собранными на макушке резинкой, и чувствовала себя человеком, которому очень хочется, чтобы его страх оказался глупостью. Под левым глазом отпечаталась складка подушки, на щеке осталась тонкая красная полоска. Мистика выглядела особенно нелепо рядом с такими следами обычного сна.

— Нашла Нарнию?

— Очень смешно.

— Я просто уточняю уровень проблемы.

— Нулевой.

Он посмотрел на разобранный шкаф.

— Вижу.

Мария закрыла дверцу.

— Мне приснилось.

— Хорошо.

— Не говори так.

— Как?

— Будто не веришь.

Кирилл поставил кружку на комод.

— Я верю, что ты что-то слышала. Я не знаю, было ли оно снаружи твоей головы.

— Очень дипломатично.

— Профдеформация.

Он поцеловал её и ушёл собираться. Мария посмотрела на коробку Анны. Она снова была в машине. Проверила дважды.

Лидия позвонила ближе к обеду и предложила встретиться после работы, чтобы забрать у Марии часть бабушкиных документов. Мария согласилась слишком быстро. Сама заметила. Ей хотелось увидеть мать. И одновременно — не хотелось рассказывать про голос. Они встретились в небольшом кафе возле офиса Лидии, где мать знала официантку по имени и без меню заказала чай, сырники себе и салат Марии, потому что «ты всё равно до вечера ничего не съешь».

Лидия пришла на семь минут раньше — в её системе координат это считалось «ровно вовремя». Она сняла пальто, аккуратно повесила на спинку соседнего стула и сразу же убрала со стола сахарницу, чтобы официантке было удобнее поставить чайник. Даже в чужом кафе мать за первые тридцать секунд успевала немного улучшить организацию пространства.

Вблизи Мария заметила, что Лидия плохо спала. Тональный крем не скрывал сероватой кожи у висков, под глазами лежали неглубокие тени. Но волосы были уложены, серьги на месте, губы подкрашены неброской розовой помадой. Лидия принадлежала к тому поколению женщин, для которых плохое самочувствие не отменяло необходимости выглядеть так, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

— Я могла заказать сама.

— Могла.

— Тогда зачем?

Лидия посмотрела на неё.

— Хочешь другое — закажи другое.

Мария почувствовала себя глупо.

— Нет. Салат нормально.

— Тогда что случилось?

— Ничего.

— Машенька.

— Мам, не начинай.