Елена Романова – Колыбельная вороны (страница 9)
– Не испугался ли Он собственной тьмы? – спрашивает она.
Я жажду пожать плечом, но у меня плечо не поднимается.
– Подобие из образа.
– А инфузория-туфелька? – рубит Вика.
– Свет и тьма вписываются в концепцию большого взрыва. Черные дыры, белые пятна. Непостижимая огромность Вселенной в глазах человека эквивалентна непостижимости организма в глазах бактерии.
– У бактерии нет глаз, – придирается Вика.
– Ключевое слово: непостижимая, – оставляет
Я смотрю в окно, как бактерия, и ничегошеньки не понимаю. Тьма и свет одинаково слепят. В них ничего не видно.
Мы опять валяемся с Викой на кровати, соприкасаясь боками, как сиамские близнецы швами распила, и снова слушаем один и тот же трек – другой и вроде бы тот самый. Долгие протяжные ноты, как нескончаемые мольбы отчаявшегося, шепчут и шепчут в тишине – пересохшие губы грустно шевелятся, хлопья тонкой кожи белеют на голубом фоне, как лепестки увядших хризантем на фоне лазури. Я спускаюсь вниз. Под – кровать. Я – пыль. Открываю тетрадь, призывая буквы на помощь, но они не приходят, слова не проявляются, как город, погребенный под вулканическим пеплом, или мертвый дом с черными окнами, где некому зажечь свет.
Лесной царь
– Я не просил меня никуда записывать! Ни о чем ни с кем договариваться! Только не сегодня! Не понимаю, почему ты не могла подождать?! У меня были планы. Грандиозные! Это мои планы вообще-то! По-моему, ты должна с ними считаться. Конечно, тебе наплевать. Но ведь это не я вмешиваюсь в твое расписание.
– Куда едем?
– Советский, сто три. Конечно, на такси, а как я иначе успею? Угу. Человек как человек. Не будь параноиком. Какой у вас номер?
– Три шестерки.
– Это не смешно.
– Ну какой есть.
– В общем, всё нормально. Он еще и юморист. Ты хочешь, чтобы я вышел из машины и посмотрел номера? Что тебе это даст? Спокойствие? Твое спокойствие слишком дорого мне обходится. Давай без истерик! Ты можешь думать о чем-то еще? Я перезвоню. Извините.
– Да ничего.
– Порой она ведет себя, как сумасшедшая. Подозревает всех в чем-то немыслимом, в каких-то жутких намерениях. Я скоро сам с ней свихнусь!
– Мать?
– Ага.
– Да, матери они такие.
– Нет, мама, мы еще не приехали. Нет, я не буду так делать! Хорошо, я понял. Сейчас увидимся. Я сам тебя наберу. Тут пробка. Да всё нормально! Господи, мама! А вы никогда не врете?
– Что? Это ты мне?
– Ага.
– Почему никогда, иногда бывает. Все врут. Рано или поздно. Иначе – не выжить.
– Неужели вам есть что скрывать?
– Это у вас семейное, да?
– Что – это?
– Подозрительность. Передается по генетической линии. От матери к сыну и так далее, и так далее, и так далее.
– Любите Бродского?
– С чего ты решил?
– Он часто так говорил. По три раза: «И так далее, и так далее, и так далее». По поводу и без.
– Откуда знаешь?
– Я вызывал его дух в ночь перед Рождеством, но он мне ничего не ответил, кроме этого «и так далее, и так далее, и так далее». А между тем мать записала меня к онкологу. Думаете, есть для меня «и так далее, и так далее, и так далее»?
– Не знаю, парень. Надежда, и всё такое.
– Это вы про «компас земной»?
– Что-то вроде.
– Если я начну надеяться, мне захочется жить, если мне захочется жить, я не смогу смириться с близостью смерти, если я не смогу смириться с близостью смерти, как мне быть? Рыдать каждый день, рвать на себе волосы, умолять Бога выделить мне часик, а дьяволу продать десять лет?
– Может, музыку послушаем?
– Я доплачу вам за обременительный разговор со мной.
– Я не настолько нуждаюсь.
– Но ведь вы зачем-то таксуете?
– Работа у меня такая, часто простои, чтоб со скуки не сдохнуть – катаюсь.
– А семья у вас есть?
– Есть.
– И дети есть?
– И дети есть.
– А кто ваши дети?
– В смысле?
– Ну, мальчик там, девочка?
– И мальчик, и девочка.
– Вот представьте, что ваша жена записала сына к онкологу, нарушив все его планы на веселый отрыв с друзьями. Он впрыгивает в такси к незнакомому мужику с номером «шесть, шесть, шесть», а тот не хочет с ним разговаривать. Вы верите в знаки?
– Не особо.
– Ничто сегодня не предвещало вам встречу со мной?
– Нет, хороший был день.
– А теперь испортился?
– Да не то чтобы. Но стало как-то невесело.
– Мне тоже совсем невесело. Еще и номер у вас дурацкий. Вы не хотите его поменять? Он же как черное предзнаменование. Зачем вообще такой номер нужен? Люди едут на машинах или на общественном транспорте, просят: «Господи, помоги мне, Отче, спаси меня». А тут вы со своими шестерками. Думаете, это кого-то может утешить?
– Я сам перенес операцию.