Елена Романова – Колыбельная вороны (страница 8)

– А разве местность имеет значение?

– Для энциклопедии.

– Читаете энциклопедии?

– Если их пишут, значит, кто-то читает.

– «Если» и «кто-то» конечно связаны как никто. Местность важна, но не более чем стул, на котором он сидел, или стол, за которым он писал, как будто если сесть на этот стул и за этот стол – можно стать им и, к примеру, писать, как он.

Кто – он?

– А как же примета? Если наденешь чужое кольцо – примешь его судьбу.

Кошка запрыгивает на стол.

– Зорька, да ты оборзела никак? – беседует Этаженщина по-простому с представителем бессловесной фауны, подбирает зверя – шерстяная спина выгибается дугой, лапы как палки.

– Не любите кошек? – читает она на моем лице.

Я качаю головой. Жестом отрицания. В знак согласия.

– Заметно, – усмехается она. – Я и сама не люблю их, но эта больше на собаку походит. У нее есть характер.

– А почему у вас нет собаки?

– Потому что они страшно умирают.

– А кошки – не страшно?

Этаженщина не отвечает, а я не разглядываю, а вбираю ее силуэт, сумрачный, на фоне позднего зимнего рассвета. Снег сыплется за окном, стягивая все силы, чтобы стать стеной. Но его не хватает, ему не хватает. Снег не может стать, он стеною ложится. Снег изначально разрушен. Этаженщина похожа на снег, который как ее крылья. Выстывшая, она темнеет на фоне цельности стекла и бесцельности кристаллических хлопьев. Мне хочется остаться с ней навсегда. Ничего не говорить, ничего не просить, ничего не получить. А просто. Объяснить своей вечной рядомостью все, весь мир, но еще больше – снег. Мне кажется, это единственное, что у меня в жизни могло бы выйти.

Она соскальзывает с подоконника и на цыпочках подбегает к столу, снимает с плиты сковороду и собирает бутерброды из омлета и ветчины – себе, мне и Вике. Кусает хлеб и снежность белков – сердце ангела, его густую кровь. Я тоже кусаю, но у меня все иначе выходит, я это и вижу и чувствую. У меня не получается. Я ем, как машина, она как жрица. То, как Этаженщина вкушает плоды своих и чужих трудов способно пробудить не будущее, а настоящее. Настоящее не растворяется в полости ее рта, а рождается вне ее – выходит и смотрит вокруг. Как текст со страницы.

Я, наверное, брежу, думаю я, разжевывая самый обыкновенный хлеб самыми обыкновенными зубами, если сплюнуть сейчас в ладонь – будет самая обыкновенная мерзость. Пью чай, чтобы чего-нибудь не брякнуть. Я как крышка на чайнике, который закипает. Мне так хочется брякать, я почти не могу сдержаться.

– Вас восхищают убийцы?

Бамц-бамц-бамц.

– Где тот контекст, откуда вы вырвали данное утверждение? – она продолжает попивать свой кофе.

Ногти так коротко острижены, что у них нет белого ободка.

– У вас Жене на полке стоит – его восхищали убийцы.

– Неужели этого достаточно? – она смотрит на меня в упор, стекло за ней, как нож гильотины. – Вы наблюдательны, но, надеюсь, не осторожны, – улыбается она и откладывает бутерброд на тарелку, которую ставит на подоконник к стопам, отламывает корочку хлеба рукой, отправляет к зубам.

– В каком смысле?

– За смыслами не угнаться, – утверждает она, закуривая, потом приоткрывает форточку, вытянув руку над головой. – Надеюсь, вы не против?

– Это простой вопрос, – зачем-то отвечаю я вместо простого согласия.

– Вы считаете подобный вопрос простым?

– Просто ответьте.

– Не на всякий вопрос можно ответить, тем более, просто.

– Меня восхищает Жене, который любил убийц, но убийцы меня не восхищают, – изрекаю я, как следователь, но ведь это правда: иногда мир такой несложный.

– Жене жил среди убийц, и кое-как разбирался в этих тонкостях, я – нет.

Ну что тут скажешь?

– Резонно, – улыбаюсь я в пол, потому что ее так мило расстраивает мой допрос.

И почему я настаиваю?

– Никак не могу понять то место, где Дивин убивает ребенка. Вы помните?

– Не знаю, что вам сказать, – улыбается Этаженщина, и, вытащив круг колбасы, надкусывает. – Жене – дьявол. Ему нельзя толкователя. Да и время не подходящее. Иногда так скучно, когда всё смешивается, – объявляет она, как будто объясняя свой переход от поглощения общности бутерброда к его расчленению на компоненты. – Это как любовь, когда нужно всё принять, а ты вдруг копаешься. Здесь – не то, здесь – не так. Пробуешь какие-то качества раздельно. Но ведь человек не может быть раздельно? Как бутерброд, – добавляет она после паузы. – Так и с Дивин. Не отделить.

Я молчу, погружаясь на глубину.

– Как вы его и вообще нашли? Жене, я имею в виду.

Мое плечо вступает как первая скрипка и приподнимается.

– Из-за языка.

– И что – язык?

– Всё.

– Язык даже во рту – не всё.

– С него всё началось.

– Всё началось со слова, не с сочетанья слов.

– И что это за слово?

– Спрашивайте туда, – показывает Этаженщина пальцем в небо.

Я смотрю наверх – там потолок.

– Он слишком много иронизирует. Его не так-то легко понять. Рискну предположить, что речь о «шутке».

Я смеюсь. Для наглядности. Она – нет. Этаженщина смотрит на меня с настоящей грустью.

– Вам слишком мало лет, – жалеет она меня.

Вика выходит из ванной и скрывается в коридоре, ящики комода громыхают. Мы прислушиваемся и равно чего-то ждем, Вика возвращается в джинсах и рубашке, которую застегивает на ходу.

– Тебя восхищают убийцы? – спрашивает ее мать.

– Что? – морщится Вика.

– Вот именно.

Я возвращаюсь к началу.

– А какое было первое слово?

– Свет.

– Откуда вы знаете?

– Там написано: «И сказал Бог: да будет свет».

Я представляю начало мира одновременно с концом, и не вижу в них никакого света. Свет – краткий миг. Как в той песне.

– Кто знает, может быть, важнее всего то, что свет был назван, а не сотворен. Бог в тишине создал землю и воду, над которой носился. А свет он – отделил – от мрака. Словом. Как золото от свинца. И с тех пор: свет, тьма, свет, тьма. Через запятую. Раздельно.

– Не в человеке, – возражаю я и хочу еще что-то вывести, но не понимаю: это что-то должно закончить ее или мою мысль? Моей мысли как бы нет. Я упираюсь в потолок, мне не хватает объема. Тесно. А она так на меня смотрит, будто я с разбегу отвечу. Но мой разум скользит мимо. Как зимой – раскатанные подошвы на темных льдинах. Я всё время падаю. Я не понимаю. Не понимаю. Не понимаю. И ничего с этим не сделать. Не смешать.

Она улыбается, уголки ее губ отодвигают скобки морщинок, как слова в вводном предложении.