Елена Романова – Колыбельная вороны (страница 6)

Вика хмыкает.

– Она отучила меня звонить ей.

– Почему она тебя не предупредила, где будет сегодня?

– Потому что моча, которая ударяет ей в голову, неподконтрольна. Как душевный цистит.

Вика выстригает из чего-то неопределенно-коричневого тонкие половицы, густо намазывает клеем и прижимает к дну картонной коробки, в которой есть двери и окна. Она строит дом. Клеит постеры, вырезанные из старых журналов. Цой и Брюс Ли повисают над изголовьем микрокроватки как иконы. Шьет покрывальце и подушечку, куда втыкает иголки, убивая так целый вечер, и сколько-то еще до: мертвые вечера лежат на ее хуторе близ Диканьки.

Я сижу на диванчике и смотрю на то, как она играет сама с собой. Мне не скучно глядеть на нее – ее простые движения рассеивают орды мыслей, обступивших мой хлипкий разум, и те опадают как листья. Голые стволы извилин, пустующие проспекты серого вещества-асфальта.

Вика вручает мне сгусток бесформенности, близкий к глине, и я леплю из него, как из сырой земли, Еву. Руки, ноги. Моя Ева безлика и беспола. Она могла бы сойти за ангела, но у нее нет крыльев. Я хочу выгравировать каждый палец, каждый ноготь, но не соски, не волоски. Я прошу иглу, которая уточнит мою Еву. Но руки искажают пропорции, и Ева выходит кривая, косая.

– Да ты скульптор! – восторженно объявляет Вика.

Я смотрю на плод своих более чем скромных усилий и думаю о Пьете Ватиканской, как из ее глаз вытекает по кровавой слезе на это «скульптор».

Вика забирает Еву вместе с картонкой, на которой та распростерта, и кладет на батарею.

– Ей нужен Адам, – подытоживает Вика.

В моем раю Ева одна-одинешенька.

– Мать попрошу.

– Почему ты сама не слепишь?

– Таков концепт.

Чужая душа – потемки.

Этаженщина, которая в конце концов излепит Адама, входит в дом, когда мы уже спим. Она является в кромешной тиши и тьме. Соседняя комната раздувается от ее присутствия, как последнее четверостишие от смысла. Этаженщина не включает свет, а ложится на диван и затихает, как луч фонаря, который только что выключили. Я пытаюсь расслышать сквозь стену, что она – дышит. Тихо, даже часы не тикают. Меня приклеивает к кровати, как Еву к картонке, которая утром высохнет, посветлеет и перестанет гнуться – ее невозможно будет переписать, как глиняную скрижаль. Клинописные строчки танцуют перед глазами. Их в жизни не сосчитать.

Мне снится она – безымянная мать Вики. Но я и во сне не вижу ее лица, не знаю ее имени, а лишь ощущаю присутствие. Каким образом Этаженщина, которой пропитан весь дом, проникла в мое бессознательное? Может быть, всему виной шестичасовой кумар под один и тот же скрипучий трек без слов, когда мы лежали с Викой, закрыв глаза, и звуки тягучей, томной, карамельной виолончели уносили нас в призрачные миры, полные серости, проводов, жидкого тумана, единственной птицы, сухой травы и черной реки по краю.

Я лежу на кровати, на собственном сердце и слушаю, как одновременно живо и чужеродно колотится внутри меня скомканный лист бумаги. Я – умираю от жажды.

На кухне сидит – она. Этаженщина.

Тататататам: абсолютно голая!

Я краснею со скоростью света, когда она нисколечко не смущается и остается все такой же бледной – согнутое колено прикрывает грудь, все остальное прикрывает стол и длинные влажные волосы. Я ничего не вижу, кроме того, что она ест что-то из миски – коробка с «Космостарс» закрывает вопрос, что же это за что-то.

– Здрасьте, – умничаю я, и она кивает.

Молчанье никакое ни золото, а хлопьев хруст, и я отступаю в комнату Вики, так и не попив.

Ночью мое сердце стучало тяжело и размеренно, а теперь колотится быстро и страшно, как будто сейчас разожмет прутья и выбросится из грудной клетки, как из окна.

Вика просыпается и требует:

– Вставай!

– Я сплю вообще-то, – сообщаю я, а то она явно не в курсе.

– С тебя хватит!

Она сдергивает одеяло.

В комнате кошмарный холод.

Я хочу убить ее. Но не хочу вставать.

Верни мне одеяло! Почему все мной распоряжаются?

Спускаюсь вниз, натягиваю носки, чтобы применить себя в роковой неопределенности: с одной стороны, я не хочу выходить из комнаты, пока ее мать не самоустранится каким-то образом не только из дома, но и с планеты, с другой – мне страшно хочется стать невидимкой, чтобы знать все, что та делает.

– Пошли завтракать, – приглашает Вика, вернувшись из ванной.

Ее лицо посвежело от умывания, кожа раскраснелась, и родинки обозначились ярче.

– Может, ты сюда что-нибудь принесешь? – умоляю я.

– С чего бы? – плюхается она на стул: одна нога подогнута, другая – прямая.

– Не хочу мешать твоей матери.

– Как ты можешь ей помешать? – Вика отталкивается рукой от стола и начинает крутиться, ее лицо поворачивается ко мне и отворачивается от меня, как избушка на курьих ножках.

– Не знаю.

– Зачем ты несешь этот бред?

– Это не бред, а элементарная вежливость.

– Только не говори при матери об элементарной вежливости. Лучше будет, если ты ноги на стол положишь, потому что тебе так хочется, чем эта петрушка с «извините, простите, я вам не помешаю».

– Но я не хочу идти!

– Тебя никто не спрашивает.

– Ма, это Саня, Саня, это Ма, – бросает Вика, когда мы втекаем в пространство их крайне ограниченной кухни.

Жарко – жуть. Щеки тлеют, как стеклокерамические конфорки.

Этаженщина продолжает сидеть в исходной позе.

Десять отличий:

1. Она одета. Блеклая майка, коричневая кофта на пуговицах, широченные изумрудные штаны.

2. Обе ноги опущены.

3. Перекрученный хвост торчит из головы, как из птицы, жесткие подволоски – сложенные крылышки, прячутся за ушами.

4. На лице – темная маска из глины.

5. Курит, потягивая кофе.

6. Читает. Книга раскрыта в потолок – не опознать.

7. Пишет. Тетрадь изрублена мелкой вязью прямого почерка, перьевая ручка безразлично темнеет в ложбинке между страниц.

8. Плечи, спина – все запрятано в безразмерный трикотажный мешок с косами, но ключицы торчат, как сугробики или крылышки. Вся она сильная, жесткая, словно дикая птица – не разжуешь.

9. Взгляд куда более осмысленный.

10. «Не желай ничего, что у ближнего твоего».

– Мы знакомы, – сообщает Этаженщина, как если бы наше знакомство заверили у нотариуса.

– Когда это вы успели? – удивляется Вика, изучая холодильник; достает пакет молока.

– Утром.

– Утро – сейчас.

– Для тебя.