Елена Романова – Колыбельная вороны (страница 5)

Вика помешивает похлебку деревянной лопаткой, крупные рисинки и горошины нута выбрасываются из моря сковороды на берег плиты, она подбирает их пальцами и отправляет в рот. Раковина завалена тарелками, ковшиками, чашками, чтобы наполнить фильтр-кувшин, Вике приходится отвернуть кран на столешницу.

– Давай, я посуду помою? – предлагаю я.

– А ты любишь?

– Что, мыть посуду? Кто-то может любить такое?

– Не в нашем доме. И если ты не любишь, а моешь – это плохая примета.

– Ты сама придумала?

– Нет.

– И что будет?

– Не горю желанием проверять.

Едим мы прямо из сковороды китайскими палочками: у нее простые деревянные, у меня – непростые деревянные, черные, с красным рисунком. На столике только соевый соус, наши тарелки и никаких локтей.

– Вкусно, – говорю я.

– Сойдет для сельской местности, – соглашается Вика, потом встает, разливает по чашкам душистый кофе, в который она добавила все специи разом.

– Странно, – думаю я вслух, – у кофе такой сильный вкус и запах, но пряности его заглушили.

– Не нравится?

– Да не то, чтобы. Но может, это уже не столько вопрос вкуса, сколько тождества.

– Чего с чем?

– Ну знаешь, этот кофе, как отношение поэта и толпы.

– Бедный Пушкин, как он не догадался. И кто поэт: кардамон или кофе?

– Лучше если кардамон.

– Почему?

– Тогда получится, что искусство способно изменить мир.

– Но мир лишится вкуса и самого себя, как этот кофе, который тебе не по душе. Сделается рай – кардамонный…

Но в раю кардамона нет. Как нет коридоров в их доме, и #inyourroom вытекает из зала – Викина комната забита в самую глубь квартиры, точно носок в носок.

В зале – белые стены, большой серый диван, картины над ним самые разные – все дико мрачные или мрачно дикие. Человек с вытекающим глазом; человек с приставленной к уху лестницей, по которой вздымается некто такой же крошечный, как королева Маб; человек без глаз, но слезы текут по щекам ручьями; дерево с окнами; черный дом на красном фоне, рыба плывет сквозь закат, как мертвая комета. Книжный шкаф, верхняя полка: «Изгои», «Франкенштейн», «Подросток» Достоевского, «Детство» Горького, «Педагогическая поэма», «Чудо о розе», «Очерки бурсы», пустота толщиной с «Имя розы», «Исповедь маски», «Рука красильщика», малое собранье сочинений Бродского в одном томе, «Лирика» Баратынского, собранье сочинений Набокова в четырех томах, его лекции, в том числе и по «Дон Кихоту», «Дон Кихот», Шекспир, «Скрещенье судеб», «Избранное» Марины Цветаевой и «Воспоминания» Анастасии, «Колымские рассказы», «Россия, кто здесь крайний?», «Министерство наивысшего счастья», «Африканский дневник» Гумилева, «Свой среди волков» Шона Элиса…

– Она не дает книг почитать, если что.

– Почему?

– Потому что пишет прямо в них – стихи, предложения, все форзацы изрисованы. Они, как дневники. Как лучшие друзья.

– Почему «Изгои» рядом с «Франкенштейном»?

– Потому что написаны шестнадцатилетними.

Я с трудом сдерживаю себя, чтобы не открыть дверцу и не вытянуть, например, Жене.

– Шкаф заперт, – читает Вика мои мысли.

– И ты не берешь их?

– Я знаю, где ключ. Но мне не особенно заходят ее книжки.

– Почему?

– Я не люблю стихи, не люблю, когда нет сюжета, а только размазня слов. Скучно.

– А ее ты любишь?

– Кого? Мэри Шелли?

– Маму.

– А ты – свою?

– С ней непросто.

– А с кем просто, с тобой, что ли?

Комната Вики очень маленькая, и книжная полка тоже: «Предатель в северной Корее», «Япония. История и культура: от самураев до манги», «Руководство астронавта по жизни на земле», «В разреженном воздухе», «Зеленый свет», «Волшебные миры Хайо Миядзаки». Я ничего из этого не знаю. И все это выпущено недавно. И пахнет как простыни в магазине – чисто, но с бархатной примесью свежего производства. Ни одной старой книги. Ни одной, что пахла бы, как жизнь человека.

Здесь тесно и, одновременно, безопасно. Одна стена ярко-рыжая, остальные – белые. Кровать высокая, как двухъярусная, только вместо второй койки под ней – белый диванчик, а на нем цветастые подушечки. И под стать им – ярчайший плед.

Я утопаю в этом диванчике и цветастых подушечках, как в букете роз. У меня нет шипов. И мыслей. Мне кажется: мы на пляже. Вика выводит на квадратной картонке буквы: «Счастливы приветствовать Вас в нашем психоневрологическом диспансере». Большие и радостные зеленые литеры на желтом фоне горят обещанием вечного просветления; «психоневрологический» раздроблено по неправильным слогам без дефисов. Она не слишком старается, работает, как ребенок, ей нравится писать свои буквы и больше ничего, никакого тайного смысла, никакого призвания, никакого Труда. Я так не умею. Ничего не умею легко.

– Где у вас можно покурить?

– На балконе.

Я вхожу в комнату ее матери: она такая холодная, пустынная и таинственная, как комната Ребекки. От стен как будто исходит пар, – настолько плотно присутствует здесь Этаженщина.

Письменный стол у окна, деревянный, на котором: тоненький металлический ноутбук с яблоком на обложке – может быть, ее зовут Ева? Бамбуковый стаканчик с ножницами, деревянной линейкой, кистями, перьевой ручкой, резаком, угольным карандашом, градусником – 37.1; тетради, блокноты; домик, песочные часы, церковная свеча, флэшка.

Книга.

«„А ты много видел мест, где Господь чувствовал бы себя уютно?“ – спросил в ответ Вильгельм, глядя с высоты своего роста».

«Ты много видел мест, где Господь чувствовал бы себя уютно?» – подчеркнуто красным цветом, блеклым бесцветием простого карандаша и двумя черными полосами, так что вся фраза висит, как над проводами – облако. Сколько она это перечитывала?

Иду на балкон. У соседей балкона нет, но когда-то был. Этот интересный факт заставляет курить быстрее. Каким смирением необходимо обладать, чтобы спокойно стоять в таком месте, расслабленно созерцая зловещую даль, где Везувий уже раскрыл небу объятия Брута.

– Она придет вообще? – спрашиваю я ровно в 22:14, уже начав волноваться.

– Кто?

– Мать твоя, кто?

– А Бог ее знает.

– В каком смысле? – изумляюсь я кошмарному равнодушию.

– Она может болтаться где-то всю ночь. Остаться в студии и прийти на рассвете, только для того, чтобы принять ванну и горизонтальное положение на пару часов. Или не прийти вовсе. Летом она вообще может уехать куда-нибудь на машине и ночевать в поле.

– А тебя она не берет с собой?

– Я не фанатею с ночевок на заднем сидении.

– У нее что, бессонница?

– У нее фатальное неотключение мозга: кастрюля варит без продыху.

– А позвонить ей ты не хочешь?

– Зачем?

– Спросить, где она? Может, у нее инфаркт.