Елена Романова – Колыбельная вороны (страница 2)
– Злая ты, – вздыхает Санек. – И че тут крутишься, высматриваешь?
– Ниче.
Аня собирается уходить, но он хватает ее за рукав.
– Куда? Погоди…
– Туда. Мне некогда за тобой годеть!
– Ты можешь быть человеком, а?!
– В прошлой жизни.
– Ты за что меня кинула?
– За это, – вырывается Аня и отходит в сторону.
Санек глядит на нее, смиренный и улыбчивый, как под дождем псина, капли жалобно падают с бровей на асфальт.
– Хочешь сказать, я – навязчивый?
– Я с тобой вообще не хочу говорить.
– Так вали, че вперлась?
– Сам вали, это мое место!
– Сказал бы я, где твое место…
Санек висит на высоких перилах балкона, раскачиваясь: туда, сюда, туда, сю…
– Твою мать! – хватается он за ржавое железо и ранит руку.
– Лучше падай, а то от столбняка подыхать дольше, – выдает Тамбурин, из-за которого Санек с седьмого этажа едва не стартанул.
Он сжимает пальцы в кулак и обозначает Тамбурину в бубен. Хруст, кровь.
– Скотина! – добавляет Санек и уходит в комнату.
Моет руки в раковине на кухне, протягивает их Ирочке, которая вся такая обеспокоенная.
– Сашечка, Божечки, что у тебя с рукой?
Ирочка вынимает бинтик, делает бантик и вот, как в изоленте – провод, рука твоя.
Санек смотрит в окно. С седьмого – на четвертый. Взгляд сам собой падает. Женщина на кухне ублажает себя, упираясь в столешницу. Как гуппи в аквариуме. Какой-то апофеоз грусти. Санек смотрит на Ирочку. Представляя, что она сейчас на той кухне, а не на этой. И совсем делается паршиво.
– Ты чего? – спрашивает Ирочка как все девочки.
Санек думает: тяжело идет. Прям не лезет. Вроде: бери, ничего и делать не надо. А неохота и все тут.
Толик спит на диване. Маска зайца сползла по лицу на щеку. В тусклом свете синхронно поблескивают бутылка коньяка и кола zero. С лимоном. От Ирочки этой парашей за версту тащит. А ведь Ирочка – мало того, что добрая, она ведь еще и красивая. Только протяни руку.
Обойдемся без милостыни.
– Ты куда? – спрашивает Ирочка как все заезженные пластинки.
Санек – в никуда – идет, и вместе с ним идут – снег с дождем. Санек съеживается под курткой, но куртке греть его не с руки. Встает под клен, который еще как-то держится. Остальные раскидали листы, как говно по весне, а у этого один на ветру болтается, как в том стишке, про дуб.
Капает.
Капает.
Капает.
Пробивает темечко.
Санек достает сигарету. Все как-то странно поблескивает: глянцевые лужи, глянцевые капоты, глянцевые ветви. Пальцы сводит от холода. Эта дура сраная, – размышляет Санек, – слишком дорого тебе обходится.
Свет
бьет
в спину.
Ярче ножа.
Санек поворачивается – стекла вспыхивают, как окна роста. Тетка в длинном кровавом от краски переднике, закатывает рукава рубашки. Санек продолжает смотреть на нее ровно до тех пор, пока тетка вдруг не замечает его. Какое-то время они стоят, глядя друг на друга, – стекло между ними, как в кино о разлуке.
– Спешишь? – спрашивает тетка, открыв дверь.
– Не-а.
– И сколько у тебя времени?
– Вся жизнь.
Тетка хмыкает:
– Хочу набросать твой портрет. Я заплачу.
– Эт че, какая-то новая форма проституции?
Тетка хмыкает, двери закрываются… Санек ставит ногу в щель их принужденной беседы.
– Сколько дадите?
– А сколько надо?
– Не знаю, это больно?
– Кому как.
Санек оборачивается на
Черные.
Дура спит крепко, пока ты тут маешься…
Входит внутрь. Оглядывается по сторонам. Все какое-то шизанутое. Тетке, по ходу, реально заняться нечем, если столько у нее тут ботвы с рисунками. Аньке бы она понравилась. Та к ней, сто пудов, еще и знакомиться бы полезла. Ой, а над чем вы работаете? А можно мне посмотреть? Вечно ей все интересно. В любую дыру – затычка. Кто угодно ей интереснее! Только не ты. Потому что ты – неотесанный. Ты – тупой. А че сразу неотесанный? Сразу – тупой? Подумаешь, если не в жизнь не врубиться, на кой тебя в конце ночи по холсту размазывать. По простыне – понятно, а это вот все…
Санек в глубочайшем раздумии осматривает полки, утыканные картинами, и на всякий случай проясняет:
– Вы для меня слишком старая, если что.
– Это мне подходит, – приободряется тетка и водружает его на стул.
Ставит лампу. Санек жмурится. Потом уходит в угол. И он чуть накреняет плафон, чтобы глаза не ело. Возвращается. С пыльными тряпками. Развешивает у него за спиной по очереди. Рыжий кусок безумной материи – откидывает, малиновый – откидывает, зеленый – туда же. Оставляет – розовый…
– Че? Ну и фон! – оскорбляется Санек. – Я на таком не буду!
Но тетке это пофигу, она прикалывает на кнопки куски изорванного рассвета.
– Слышьте, дамочка?
Но она не слышит, а – смотрит. И что-то
Ща тя тут отшлифуют по полной…