Елена Равинг – Твари на нашей планете (страница 19)

Разочарованно вздыхаю, а Цея неверно истолковывает моё настроение.

– Сей диас ты должна думать о катервисах, а не о келлисах, – лукаво улыбается она. – Кто-то предложил?

– Возможно…

– Он тебе нравится?

– Не знаю… Я не понимаю, что должна чувствовать или думать для подобного решения.

– Тогда не торопись. Вот станешь фертилес, начнёшь общаться не только с ровесниками, и кто-нибудь обязательно приглянётся.

– Может, не приглянусь я, – раздражённо усмехаюсь и по привычке зажимаю плечи.

– Обязательно приглянёшься! – утверждает матрес. – Ты красивая, и у тебя хорошие, сильные гены. А мне придётся делить парциум с такой же древней сенектес, как я…

– Цея, ты ещё не сенектес! – пытаюсь убедить, хотя прекрасно осознаю, что она переключает моё внимание. – Впереди десяток и шесть цикласов, ты ещё можешь создать с кем-нибудь пару. Или можешь жить с Орином, он вряд ли вступит в келлис и впредь…

Цея резко выпрямляется, словно получив пощёчину. Я задела за живое – матрес не любит, когда так говорят про Орина, поскольку это напоминает ей о собственной генетической неполноценности.

– За два десятка и пять цикласов не создала и теперь не создам! – напряжённо произносит она.

– Пардоне! Я не хотела…

– Ничего, это ведь верус… Пойдём, я кое-что тебе покажу.

Мы подходим к стене возле её койки, где крепится стол. Цея открывает ящик, достаёт оттуда поддон с красками, которые я использовала накануне, и дозатор с регенерирующей мазью.

– Я кое-что придумала, когда была в твоём возрасте, и с тех пор пользуюсь постоянно…

Она выдавливает на запястье каплю мази, открывает краску – светлую охру, – зачерпывает немного рассыпчатой кашицы и начинает энергичными движениями их перемешивать. Получается однородная субстанция телесного цвета. Кончиками изящных пальцев матрес наносит смесь на внутреннюю сторону руки, где кожа настолько тонкая, что просвечивают синие ниточки, и те практически исчезают.

– Зачем прятать вены? – не понимаю я.

– Не вены, а усталость. Это сделает тебя привлекательнее, но нужен другой цвет. Смотри…

Цея проделывает те же манипуляции с более тёмной, почти коричневой краской, подводит меня обратно к зеркалу и ставит к нему лицом. Сама встаёт спиной и начинает размазывать месиво по моей коже – в основном под глазами и по синяку на подбородке. Тот уже немного позеленел, но всё равно болит, из-за чего я непроизвольно дёргаюсь и морщусь.

– Видишь? – спрашивает Цея, завершив свой труд.

Я смотрю, однако разительных перемен не замечаю. В отполированном металле по-прежнему отражаюсь я, только не такая невыспавшаяся и без синяка, который действительно стал почти незаметен.

– Но краситься следует осторожно, чтобы никто не догадался, – предупреждает матрес.

– А это не вредно? – интересуюсь, пытаясь определить, так ли мне нужно её изобретение.

– Охра делается из глины, – объясняет она, открывая третью баночку. – А глину ещё наши предки использовали в качестве косметического средства.

– Какого?.. – переспрашиваю незнакомое слово.

– Косметического, – повторяет Цея, возвращаясь ко мне. – Предки знали много способов сделать себя привлекательнее: выровнять тон кожи, затемнить глаза, выделить губы… Глина, например, впитывает лишний жир и подсушивает, так что это даже полезно.

– Не слышала ничего подобного, – признаюсь я.

– Тутеров такому не учат. Что там – никого из новесов такому не учат! Зато гностеры знают о свойствах глины достаточно, ведь они создают не только защитные средства, но и оздоравливающие. Часть информации есть в общем доступе – ничего секретного. Посмотри, если хочешь. А вот так… – и она слегка трогает мои губы подушечками пальцев, предварительно обмакнув их в банку с красной краской. – Так твои губы станут похожи на плоды керасе арбеса.

Далее матрес ловким движением скручивает мои волосы в красивый завиток и укладывает на одну сторону. Но длины и мягкости не хватает, потому они тут же раскручиваются. Тогда она берёт меня за плечи и тянет вниз и назад, заставляя выпрямиться и уверенно выставить грудь. Теперь из зеркала смотрит не застенчивая схолярес, вечно покрытая синяками и ссадинами, а настоящая малес – подтянутая, привлекательная, с яркими пухлыми губами и даже имеющая ту самую грудь.

– Нравится? – спрашивает Цея, слегка приподнимая мне подбородок и тем самым удлиняя шею.

– На вкус, как краска, – сухо отвечаю я.

– Зато все попадают от восторга!

Не уверена, что это необходимо…

Ноне, мне нравится то, что я вижу, только это не я. Такая малес не останется незамеченной, на неё обязательно обратят внимание все: и малесы, и виресы, и бывшие схоляресы, и нынешние фертилесы. А я внимания не хочу. Я хочу снова сжаться и стереть всё это со своего лица…

– Теперь понятно, почему ты мало рисуешь, – говорю я и ссутуливаюсь обратно.

– Я рисую, но не на полотнах! – смеётся матрес, складывая баночки в ящик. – Хотя и на них тоже. Иногда. Кстати, не только я – присмотрись к имперам.

– Они тоже рисуют?

– Ноне! Разумеется, ноне! – смеётся Цея. – Но ты видела всех этих куратеров и деклаеров?! Идеальная кожа, шикарные ресницы, блестящие волосы! А губы…

– Что губы?

– Губы, как у тебя!

– Генетика.

– У всех?

– Не у всех. У Рэмы из нашего дивидериума обычные тонкие губы.

– У всех статусных малес губы, как у тебя, хотя негроидная раса рядом даже не стояла.

– Хочешь сказать, имперы используют косметические средства?

Цея только пожимает плечами.

– Но ведь это…

– Запрещено? Ни в одном пактусе такое не фиксируется. Другое дело, что косметические средства не являются средствами первой необходимости, потому выдают их не всем. Я бы даже сказала – лишь избранным…

– Это противоречит Резолюцусу! – упрямо возражаю я. – Пактусу, что все кластисы равны!

– Кластисы, может, и равны, а вот новесы – ноне. Более того, если бы все действительно были равны, то не было бы ни кластисов, ни катервисов, ни статусов. Стратификация изначально придумана, чтобы нас разделить и не смешивать.

– Это тоже противоречит Резолюцусу – утверждать, что это не так… Это наказуемо!

– Наказуемо иметь блага, которых лишены остальные, только никого это не останавливает. Поверь, косметическими средствами дело не ограничивается, иначе новесы не гонялись бы за статусами. Через несколько хорасов ты станешь фертилес, и я хочу, чтобы ты со всей ясностью и осторожностью осознавала: в нашей системе не всё так просто… Что ж, мне пора, – она мягко улыбается, разбавляя возникшее напряжение. – Ты тоже не задерживайся, а то приём пищи завершится. Удачи на Интродуктусе! Я буду смотреть со скринуса!

Матрес целует меня в лоб и бросает уже на выходе из парциума:

– Зачеши высокий хвост!

– Вале… – едва слышно отзываюсь я.

Оставшись в одиночестве, вновь кидаю критический взгляд в зеркало. Раздумываю, не стереть ли все деяния Цеи и не вернуть ли свой первозданный вид, но в результате убираю только краску с губ, от которой рот наполняется противным химическим привкусом. Мнение не меняю – это действительно нечестно, однако сей диас меня покажут по всему Аркаму и, возможно, несколько раз прокрутят в повторах, потому хочется выглядеть… Сносно. Затем я облачаюсь в форму и, последовав совету Цеи, делаю высокий хвост. Такая причёска добавляет мне немного роста, открывает шею и как бы подтягивает лицо, особенно глаза, подчёркивая их азиатский разрез.

В этот момент хронус, тихо и незаметно отсчитывающий минасы, в очередной раз щёлкает, сообщая, что эдериум вот-вот закроется. Быстрым шагом направляюсь туда, но матрес уже не застаю – она стремительно проглотила свою порцию и ушла в Протерум. Секциум практически опустел, здесь остались лишь тресы, ожидающие Интродуктуса, то есть все свои.

Подношу запястье к сканеру, получаю пищу и направляюсь к столу, за которым обычно сидит наш изрядно поредевший келлис, плюс три других – более многочисленных. Пока я дефилирую, несколько тресов свистят мне вослед, заставляя смущаться.

Так и знала, что не стоит слушать матрес!..

Стараясь не обращать внимания на свистунов, я сажусь и в гордом одиночестве принимаюсь быстро вскрывать ёмкости. Остался всего десяток минасов, после чего следует покинуть эдериум…

– Отлично выглядишь, Мира! – неожиданно громко провозглашает Рэй, бесшумно подошедший сзади.

Едва не опрокидываю на себя варёные в молоке злаки и злобно на него смотрю.

Ну сколько можно-то?!

– Тебе идёт это… Сооружение на голове! – не замечая или делая вид, что не замечает моего испепеляющего взгляда, невинно улыбается он.

– Это называется «Причёска», дебитес!