Елена Равинг – Свет – Тьма. Вечная сага. Часть 1 (страница 3)

К реальности меня вернул запах подгоравших яиц.

– Чёрт! – тихо ругнулась я и поспешила убрать сковороду с плиты.

Но второпях схватилась за рукоять чуть дальше, чем следовало. Наткнувшись на раскалённый металл, рука рефлекторно отдёрнулась, сковорода стукнулась о конфорку, и капли масла полетели в разные стороны, попав в том числе мне на кожу.

– Блиииин!

Да, сегодня был явно не мой день.

Хорошо хоть яйца по всей кухне не раскидала!

Уже более аккуратно и сосредоточенно я отодвинула сковороду, протёрла плиту от брызг и с досадой глянула на пылающие пальцы. Ничего серьёзного – просто покраснение. Наверное, на раздражённой коже даже волдыри не появятся, но под холодную воду я их всё-таки засунула. На всякий случай.

Когда папа вышел из уборной, я уже ликвидировала все свои ляпы и сидела за столом, прихлёбывая растворимый кофе. Вид у отца был посвежевший, взгляд прояснился и стал более осмысленным. И в целом он превратился во вполне нормального человека, а жалкое и невыспавшееся существо осталось где-то в ванной. Войдя в кухню, папа втянул носом воздух, как это обычно делал Снежок, и чуть улыбнулся.

– Пахнет вкусно, – произнёс он с ноткой радости в голосе.

«Только с ноткой…» – подумала я, тяжело вздохнув.

Наверное, уже никто и ничто не вернёт радость в этот дом. Простую бытовую радость от румяной яичницы по утрам, от горячего кофе и от заботы друг о друге. Мы словно были искалечены. Вроде вели обычную жизнь, вроде пытались общаться, но радость исчезла, поскольку мы знали – нам никогда не стать нормальными…

– Немного подгорела, – извинилась я и полезла за тарелкой. – Садись завтракать.

– Спасибо, дочка…

Папа неуклюже рухнул на стул и отхлебнул очень горячий и очень крепкий кофе, одним глотком осушив полкружки.

– Ты так рак пищевода заработаешь, – в который раз поразилась я.

– Не заработаю, я уже привык.

– Ну-ну…

– А ты что? Завтракать не будешь? – спросил он, вилкой подцепляя спёкшийся желток.

– Нет, я уже поела, – соврала я. – И прости, желтки не получились.

Папа любил классическую глазунью. Давал желтку растечься, а потом макал в него хлеб и с блаженным причмокиванием отправлял пропитанный кусок в рот. В его действиях не было ничего отвратительного – обычный процесс поглощения пищи. Только сама я желток ненавидела и потому, когда представляла его вкус, ощущала подступавшую к горлу тошноту.

Хорошо, что сегодня всё вышло плохо!

– Ничего страшного, – заверил он меня, а затем спросил: – А ты зачем так рано подскочила?.. Опять.

И вторым глотком допил кофе.

Я встала и налила ему ещё, а вместо ответа просто пожала плечами – мол, привыкла. Не хотелось ни родительских нотаций, ни расспросов, тем более что папа не знал о моих бессонных ночах. Наверное, он до сих пор думал, что я «Жаворонок» от природы.

– Спасибо… Хороший кофе, – то ли всерьёз, то ли с сарказмом произнёс он.

– Обычная гадость, – кисло отозвалась я, занимая своё место. – Разве может быть кофе из банки хорошим?

– Ну да, – покачал он головой. – А Иван сегодня приедет?

– Он приедет к десяти. Мы собирались съездить к маме, я же говорила… – я виновато потупила взгляд.

Мы старались не обсуждать её здоровье (всё-таки это была не очень приятная для нас тема), но забывать – никогда не забывали. Вот и теперь папа сразу помрачнел. Мысли о маме тяготили его не меньше, чем меня. А может, даже больше, ведь на его плечах лежал груз ответственности не только за больную жену, но и за дочь, хоть и совершеннолетнюю. Сохранять спокойствие так долго, как это делал он, далеко не каждому было под силу.

– Чёртова работа… – ругнулся папа, но быстро взял себя в руки и снова стал невозмутимым. – Извинись за меня перед Варей, ладно? Я обязательно к ней приеду… В другой раз.

– Конечно, пап. Желание начальства – закон!

– Ну да, – повторил он свою любимую фразу. – Скажи, что я её люблю и… Да ты сама всё знаешь.

– Знаю, – улыбнулась я. – Обязательно скажу, не переживай.

Он расслабился. Посидел минуту молча, пережёвывая хлеб более тщательно, чем того требовала его консистенция, а потом вдруг произнёс:

– Хорошо, что вы дружите.

– С Ваней? – я на секунду замешкалась.

– Да, с Ваней… Он неплохой парень.

– Неплохой… – согласилась я, не понимая, к чему такая перемена темы.

Или он сегодня менял их слишком резко, или я была невнимательной. Но, окинув отца внимательным взглядом, заметила, что он немного нервничал: ёрзал на стуле, испытывал явную неловкость и словно хотел что-то сказать.

– Ты ведь его давно знаешь, – добавила я после секундной паузы.

– Да… Именно это меня и беспокоит, – неожиданно выдал он, виновато или же сконфуженно глянув исподлобья, что удивило не меньше.

– Почему? – задала я самый распространённый вопрос, поскольку действительно нуждалась в разъяснениях.

После бессонной ночи я и так плохо соображала, а тут ещё отец решил говорить загадками, и это меня напрягло. Я тоже заёрзала на стуле, словно в него был вбит гвоздь, царапавший пятую точку. Или можно было найти ещё кучу подобных, нелицеприятных сравнений, а в общем и целом – мне стало неуютно под его взглядом, словно папина неловкость передалась и мне.

Наверное, он испытывал дискомфорт от разговоров, которые с девочками обычно ведут матери. Не его это была роль. Как бы отец ни старался, мама уже успела внести свою лепту, пока находилась в здравом или почти здравом рассудке. О наших с ней беседах я никогда ему не рассказывала – это было личное. К тому же многое из того, что мама внушала мне, я списывала на её душевное расстройство, не придавая большого значения и, конечно, редко когда прислушиваясь. Что и говорить, мне сильно «Повезло» в жизни вдумываться и разбираться самой, где была правда, а где – очередной бред её помутившегося сознания. И, возможно, именно эта привычка теперь заставляла копаться в любом, даже самом незначительном событии, выискивая везде подвох.

Вот и сейчас отец решил обсудить наши с Ваней отношения, а я сразу напряглась и приготовилась обороняться.

– Вы давно встречаетесь и много времени проводите вместе… – продолжил он всё так же виновато. – Мне кажется, что слишком много…

– В каком смысле? – нахмурилась я.

– Ну… Ты мало видишься с подругами, никуда не ходишь. Вечерами сидишь дома… – более уверенно пояснил он, заметив, что я облегчённо выдохнула и расслабилась.

Это были совсем не те беседы, которые в последнее время вела со мной мама. Их можно было вытерпеть.

– Какой бы ни была любовь, нужно знать меру.

– А разве вы с мамой не проводили все вечера вместе? – усмехнулась я, окончательно раскрепостившись.

– Да… Но мы ходили и в театры, и в кино. Я с друзьями встречался, а Варя…

– Она сидела дома, – поправила я отца, который вдруг залился краской. – Я же знаю, пап. Мама мало с кем общалась.

– Ты права, – пришлось ему признать.

– Ты боишься, что я похожа на неё? Что я нелюдима, сижу в четырёх стенах и потихоньку схожу с ума, как и она?..

Он не ответил. Только сдавленно кивнул, уставившись на тёмную жидкость в кружке.

– Пап, – уже ласково, стараясь придать голосу необходимую нам обоим уверенность, произнесла я. – Я не мама и не повторю её судьбу. У меня совсем другая жизнь. У меня есть и друзья, и знакомые… Просто сейчас каникулы, и большинство моих подруг разъехались, ты же знаешь. А Дарина…

– Вы были очень дружны, – понимающе кивнул он.

– Мы были лучшими подругами, – печально напомнила я.

– Да, жаль её… Бедная девочка…

– Но ничего уже не исправишь.

– И всё же… Найди себе новых друзей или попробуй сблизиться со знакомыми. На Ване свет клином не сошёлся, ведь вам не по семьдесят лет… Я не к тому, что Ваня плохой. Я рад, что у вас хорошие отношения. Но ты – молодая девушка, студентка. Общайся и развлекайся, пока можешь!

Я недоумённо уставилась на отца.

Его речь абсолютно не походила на то, о чём обычно беседуют с подрастающими детьми. И уж тем более не походила на мои разговоры с мамой. Точнее, походила, но самую малость – в ином ракурсе. Вместо того чтобы заставлять учиться, он буквально отправлял меня во все тяжкие, а это было неправильно и потому настораживало, словно в папиных словах содержался какой-то тщательно завуалированный смысл.

Он не просто беспокоился о моих друзьях – какое ему было до них дело? Ни при чём был и Ваня, и даже моё предполагаемое сумасшествие в будущем. Отец ведь не знал, что это уже началось, и пока я оставалась для него совершенно нормальной. Его беспокойство было связано с чем-то другим – я видела это по глазам, которые папа вдруг стал отводить в сторону, избегая моего взгляда. Что-то он не сказал вслух и не скажет никогда.