Елена Равинг – Свет – Тьма. Вечная сага. Часть 1 (страница 2)

Вот только спокойное время длилось не так долго, как хотелось бы. Недавно у мамы снова произошёл срыв, и я впервые осознанно увидела её безумие. Она металась по квартире, словно зверь, загнанный в клетку, что-то невнятно бормотала, иногда кричала, бросалась ко мне и хватала за руки. Даже хотела отцу лицо расцарапать, когда тот попытался её успокоить. Наверное, я никогда не смогу забыть её глаза – они были огромные, зловеще блестели, и в них таилось столько боли, ненависти и ужаса, что хватило бы на тысячу людей. Это были нечеловеческие глаза, будто в маму вселился бес. В памяти сразу всплыли все её истерики, когда меня, маленькую, уводили подальше, стараясь оградить детскую психику от потрясений. Теперь я выросла, меня больше никто не уводил, и мне было безумно страшно…

В тот момент всё изменилось и стало гораздо хуже.

Периодически я ездила к ней в больницу, и каждый раз моё сердце сжималось от жалости. Мама была красивой, молодой женщиной, а теперь её пичкали какой-то дрянью, от которой она старела и увядала на глазах. Из-за сильнодействующих лекарств она почти не реагировала на происходящее вокруг и редко разговаривала. Если же их отменяли, у неё начиналась новая истерика. Во время предыдущих приступов она не теряла связи с реальностью, а теперь полностью замкнулась, ушла в себя и даже меня с отцом не всегда узнавала. Анатолий Сергеевич Лазаревский – её лечащий врач – только успокаивал нас. Он говорил, что кризис миновал, что мамино состояние стабилизировалось и что вскоре её отпустят домой. Но почему-то никак не выписывал, а только обещал, обещал и обещал… Конечно, плохо было так думать, но, наверное, этот момент уже никогда не настанет…

Как-то, набравшись смелости, я поговорила с доктором Лазаревским и о своих кошмарах. После очередной маминой истерики я не могла отделаться от мысли, что у меня начиналось то же самое, и что рано или поздно это приведёт меня в больничные стены. Вдруг мои плохие сны были признаком развивавшегося наследственного заболевания – онейроидного синдрома, например? Вдруг вскоре я начну сходить с ума, как и она?

Анатолий Сергеевич странно на меня посмотрел. Однако после недолгих расспросов сказал, что мои кошмары могут быть следствием перенесённого стресса и что волноваться пока не о чем. Выписал лёгкое успокоительное, но в блокноте всё-таки что-то записал…

Я твёрдо решила больше не заикаться в его присутствии о своих снах. Во-первых, мне не хотелось угодить в психушку, а во-вторых, характеры у нас с мамой были совершенно разные. Мягкая, ранимая, подверженная чужому влиянию и верующая во всё подряд, она, может, и могла повредиться рассудком, но со мной такого не должно было произойти. С детства я наблюдала эту картину, с детства знала, как она протекает и к чему приводит, поэтому, можно сказать, я была подготовлена.

Даже внешне я ничем не напоминала маму. Роскошные, слегка вьющиеся каштановые локоны и огромные серо-голубые глаза она оставила себе. Мне же достались папины жидкие прядки соломенного цвета, которые едва отрастали до лопаток (но в этом редком случае больше напоминали крысиные хвостики, нежели здоровые волосы), из-за чего приходилось часто стричься и носить длину максимум по плечи. С глазами дело обстояло немного интереснее. Мама рассказывала, что, когда я родилась, они имели насыщенный синий цвет. Однако потом поблекли, потемнели и теперь являлись абсолютной копией папиных скучно-карих глаз. Хорошо, что хоть фигурой не пошла в отца. Оказаться почти двухметровой, плотно сбитой девицей мне совсем не улыбалось, и я радовалась, что остановилась в росте на средних метр шестьдесят пять и имела такое же среднее, даже немного худощавое телосложение. Для посторонних людей я была самой обычной, заурядной личностью, которую часто даже не замечали. Но только для тех, кто не знал, что происходило в нашей маленькой, но странной семье…

– Снежок, иди ко мне! – позвала я собаку, выплыв из облака мрачных раздумий.

Уставший носиться и пугать голубей пёс медленно подошёл, не торопясь сел и высунул длинный розовый язык. Он возвращался только тогда, когда хотел сам – звать его, а уж тем более ловить, было бесполезным и очень хлопотным занятием. Снежок играл, подманивая к себе, а потом удирал со всех ног; подходил ближе, демонстрируя покорность, но в любую секунду был готов сорваться с места. Поэтому мы уходили подальше от людей, и пёс бегал, пока не уставал и сам не начинал проситься домой. И всё же в таких долгих выгулах, кроме всех плюсов здорового образа жизни, присутствовал один жирный минус – пока я ждала возвращения Снежка, в голову лезли разные мысли, наполняя её до предела.

Вот и теперь от хорошего настроения не осталось и следа. А на что я, собственно, надеялась? На лёгкую, увеселительную прогулку, полную радостных и приятных впечатлений? После сегодняшней ночи, да и после всех последних ночей, это было просто нереально…

Наконец собака позволила пристегнуть поводок, и мы пошли наверх в уже просыпавшийся город. Казалось, из-за тяжёлого сердца шагать по ступеням тоже стало тяжелее: ноги не слушались, каждый шаг давался ценой неимоверных усилий, а лестница в шесть пролётов превратилась в бесконечную, словно мы поднимались не из оврага, а из огромной пропасти, куда меня затянули воспоминания. Такой же бесконечной показалась и дорога от реки до дома, хотя нужно было пройти всего пару высоток. Наша улица пролегала параллельно набережной, но возле воды я гуляла только утром с собакой. Днём находились другие, более важные дела, а вечером я, как правило, так уставала, что о прогулках даже не задумывалась. Естественно, зимой на набережной я вообще не появлялась, ограничиваясь пятью-десятью минутами выгула собаки во дворе. Именно поэтому я не понимала завистливых возгласов многих людей, когда те узнавали о моём месте жительства. Я бы с удовольствием переехала в самый густонаселённый район, отдала бы случайное соседство с природой за нормальный человеческий сон, которого была лишена, в отличие от остальных…

«Так, хватит об этом думать!» – прервала я себя, остановившись возле входной двери.

Пытаясь справиться с нервами, я несколько раз глубоко вдохнула и лишь после этого открыла замок. Как назло, петли предательски скрипнули в самый неподходящий момент, отчего по телу пробежала волна противных мурашек, смешанная с волнением и досадой, что я могла разбудить отца. Но оказалось, что он уже встал, поскольку из дальней комнаты доносилось характерное ворчание. Папа всегда начинал бубнить, когда ему что-то не нравилось, а возможности увильнуть от обязанностей не было.

Однако сегодня действительно имелся повод поворчать – начальник срочно вызвал его на работу.

– Доброе утро, пап! – крикнула я и с грохотом задвинула щеколду.

Больше не было необходимости вести себя тихо.

– А? Доброе утро, Лиза!

Папа выглянул из комнаты, и его вид заставил меня улыбнуться. Небритое лицо, взъерошенные русые волосы, сонные глаза – всё говорило о том, что папа только встал с кровати и даже зубы ещё, наверное, не почистил. Неуклюжими движениями, смахивая на подвыпившего человека, он пытался натянуть футболку, явно запутавшись в её рукавах. И стало понятно, что ворчал он не только из-за необходимости работать в законный выходной, но и из-за не желавших слушаться вещей.

– Не занимай ванную долго, я ещё не умылся, – жалобно попросил он, всё-таки справившись с рукавами.

– Ладно, только собаку помою, – пообещала я, скидывая ветровку.

Я завела Снежка в уборную.

Как обычно, пёс начал кочевряжиться и обиженно отводить глаза в сторону, а я, словно надзиратель, стояла и ждала, когда он соизволит запрыгнуть под кран. Прошло минуты две, но пёс по-прежнему не сдвинулся с места.

– Прыгай! – приказала я, потеряв терпение.

Снежок заскулил. Потом, сделав откровенно недовольную морду, неуклюже перевалился через чугунный край и дал помыть себе лапы. Напился проточной воды и уже абсолютно счастливый убежал в зал. Полотенце, которое я постелила, чтобы высушить его после водных процедур, пёс начисто проигнорировал, просто перемахнув через него. Пришлось вытирать стены и пол в коридоре до самой комнаты, а дальше начинался ковёр, благополучно впитавший в себя остатки влаги.

Закончив мини-уборку, я пошла на кухню. Пока папа умывался и брился, что-то тихо напевая себе под нос, я налила нам кофе и решила поджарить яичницу. Мне есть не хотелось, но, поскольку я всё равно встала, подумала побаловать отца завтраком. Я покрошила на сковороду немного ветчины, разбила яйца, посолила и накрыла блюдо крышкой. Вот так, без лишних изысков.

Ожидая, когда яичница приготовится, я отвернулась к окну и устремила задумчивый взгляд на старенький, потрёпанный двор, в котором уже начинала зарождаться жизнь. Дворники подметали дорожки и собирали мусор, родители тащили сонных детей в детский сад выходного дня, а те шли послушно, словно овечки за пастырем. И только один ребёнок громко ревел, выкрикивая столь любимое детьми «Не хочу!». Мне было плохо видно этого малыша – мешало раскинувшееся под окнами дерево с пышной зелёной кроной. Его ветви слегка покачивались от утреннего бриза и будто шептали, вторя звуку шипящего на сковороде масла…