Елена Прудникова – Великая аграрная реформа. От рабства до НЭПа (страница 28)

Корреспондент: И где тут правда?

Е. Прудникова: Где угодно. Но нюансы вроде телефонограмм и беременной жены красноармейца (без указания фамилии) заставляют думать, что в кулацком, а вскоре и повстанческом Борисоглебском уезде кулаки избрали своих людей в Советы, а с правоохранительными органами либо нашли общий язык, либо там тоже сидели свои.

Корреспондент: Но восстание началось из-за деятельности продотрядов?

Е. Прудникова: Естественно.

Корреспондент: Значит, жалобщики правы?

Е. Прудникова: Тех, кто поднял восстание, не устраивала деятельность продотрядов как таковых. Их вообще не устраивала необходимость сдавать продовольствие по твердым ценам. Только черный рынок, и горе тем, кому нечего сменять на продукты! Но Марголин тут был вообще ни при чем. История с ним произошла в феврале 1920 года, а восстание началось в августе.

Корреспондент: А почему не в феврале, если уже тогда стало «горячо»? Был еще какой-то фактор?

Е. Прудникова: Не «какой-то», а ого-го какой! Всю первую половину 1920 года тамбовские эсеры лихорадочно создавали в губернии первичные организации так называемого Союза трудового крестьянства. Программа его была насквозь популистская: немедленное прекращение войны, всеобщий мир, изобилие, всеобщее обучение грамоте и прочее.

Корреспондент: И как они собирались все это выполнять?

Е. Прудникова: А они собирались? Эсеры были радикальной революционной партией, смысл их существования — борьба, а не построение нового общества. При царе они боролись с царизмом, при большевиках — с большевиками. И программы писали соответствующие: то, чего хочет масса, а не то, что реально можно выполнить. А кто же не хочет мира и изобилия?

Корреспондент: А сами-то большевики разве не были радикальной революционной партией?

Е. Прудникова: Они оказались нетипичными радикалами, у них была мощная прослойка государственно мыслящих людей, и во главе стоял такой харизматичный государственник, как Ленин. Да и то после революции партия раскололась на леваков-«революционеров» и «государственников». К счастью, первых удалось отчасти занять разжиганием «мировой революции», отчасти отправить на фронты — а то неизвестно, что бы у большевиков вообще вышло.

Корреспондент: Ну, а если бы в 1920-м эсеры победили большевиков?

Е. Прудникова: Сдали бы страну капиталистам и занялись обычной деятельностью социалистов, став посредниками между трудом и капиталом. Уговаривали бы первых потерпеть, а вторых — проявить добрую волю и улучшить положение рабочих. Помните поведение Маслова на Первом съезде крестьянских Советов? Как-то вот так…

Попав во власть весной 1917 года, эсеры соблюдали интересы буржуазии, а потом и вовсе стали агентами влияния Антанты. В программе СТК открыто записано допущение русского и иностранного капитала «для восстановления промышленности». А уж у новых хозяев страны в случае народного недовольства нашлись бы и винтовка, и плетка.

Корреспондент: Крестьяне этого не понимали?

Е. Прудникова: А сейчас понимают? Сколько людей, имеющих высшее образование, голосуют за кандидатов с предельно честными глазами ради красивых слов? Впрочем, слова словами, а то, что эсеры стояли за свободную торговлю, решало дело.

…То ли лето 1920 года выдалось неурожайным, то ли урожаи занизили, а хлеб попрятали — теперь не понять. Факт тот, что продразверстка вроде бы оказалась непосильной — но если слушать заявления хозяев, она всегда непосильная… Впрочем, думаю, в случае мегаурожайного года ничего бы не изменилось. Гражданская война шла к концу, а в мирных условиях бунтовать намного труднее. Тем более, кроме скрытой войны с Европой, каковой являлась Гражданская, началась еще и открытая — советско-польская война. Поляки — невеликий противник, но за ними стояли французы, и если удачно ударить в спину… Люди устали от войны, от разверстки, от беспредела «коммунистов», так что был шанс, могло полыхнуть и по другим губерниям…

Корреспондент: Я все-таки не понимаю: а что потом?

Е. Прудникова: Крах большевиков, полный развал управления, распад страны, а когда смута выдохнется — колонизация территорий. Эсеров это устраивало, они по-прежнему работали на Антанту. Стали бы потом туземной администрацией колоний.

Итак, началось в августе. 19–20 августа 1920 года сразу в нескольких уездах банды дезертиров напали на продотряды. К тому времени в губернии насчитывалось 110 тысяч дезертиров, и даже если 90 % из них сидели по хатам, то ведь 10 % — это 11 тысяч человек! 24 августа СТК принял решение о восстании. Чекисты тут же арестовали большинство эсеровских деятелей губернии, но формально беспартийный низовой аппарат СТК остался нетронутым и стал теперь полностью бесконтрольным. Задачу он знал — бунтовать, а вот управы на него не было. Это первое. А второе — губернские власти повели себя с редкостным, просто феноменальным идиотизмом.

Начальником оперативного штаба по подавлению восстания был назначен некий товарищ Благонадеждин, бывший царский офицер. Отсюда и методы. Заявив, что в мятежных селениях бандитам помогает все население, он решил применить к повстанцам «суровые революционные меры». А именно: в мятежных деревнях арестовать всех мужчин от 16 до 40 лет, отправив их в концлагерь, имущество конфисковать, деревни сжечь.

Корреспондент: А женщины, дети, старики? Они-то куда денутся?

Е. Прудникова: Колчаковцы в таких случаях их нередко «из милости» приканчивали. Красные таких прав не имели. Наверное, они тихо шли куда-то умирать, что им еще оставалось? Этот приказ Благонадеждин отдал 29 августа, а 31-го еще и дополнил его приказом о взятии заложников из тех семей, в которых были бандиты, возрастом от 18 лет и обоего пола. И приказал объявить населению, что, если бандитские выступления будут продолжаться, заложников расстреляют. Представьте себе, что вы командир повстанцев. Что вы станете делать?

Корреспондент: Так действовали гитлеровцы на оккупированных территориях. Не помню, чтобы это помогло справиться с партизанами. Наоборот, чем больше становился их счет к немцам, тем ожесточеннее была борьба.

Е. Прудникова: Ну и здесь так же. Восстание начало разрастаться, как лесной пожар. В середине сентября командующий войсками Тамбовской губернии товарищ Аплок объявил, что села, оказывающие сопротивление, будут сожжены дотла, а все дезертиры, захваченные с оружием в руках, расстреляны, чем еще подбавил керосинчику. Понимаете, в чем идиотизм действий властей?

Корреспондент: В насилии?

Е. Прудникова: Не только. Насилие в обращении с русским народом вообще не самый лучший метод, но, как сказал бы Дмитрий Юрьевич — куда же без него, если люди идут против государства? Идиотизм заключался в первую очередь в отсутствии альтернативы. Большевики всегда работали на раскол противника и предлагали выбор. Бандит мог остаться в лесу, а мог сдаться и вернуться к мирной жизни. Если в деревнях брали заложников, то требовали чего-либо реально выполнимого, а не прекращения борьбы вообще. (Кстати, заложников большей частью не расстреливали, а отправляли в тюрьму и на принудительные работы.) А товарищ Благонадеждин тупо карал, полагая, что, если сжечь сколько-то деревень, остальные крестьяне устрашатся и перестанут поддерживать бандитов.

Корреспондент: Но ведь могло и получиться! У столыпинских команд получилось же — причем они даже деревни не жгли, только пороли и вешали.

Е. Прудникова: Да, если власть сильна — насилие эффективно. Но если власть сильна, то зачем жечь деревни? А в 1920 году ситуация была еще до ужаса неопределенной, власть слабой, красные отряды набирались из тех же дезертиров, что и банды, и карать население огульно было, мягко говоря, недальновидно.

Неудивительно, что Благонадеждин добился обратного результата. Более того, видя такое дело, лояльные власти крестьяне в «бандитских» уездах тоже начинали поддерживать восстание. Крестьянин — он ведь неграмотный и темный, но не дурак, он прекрасно понимает разницу между беспредельничающими «от себя» продотрядовцами и посланными властью карателями — той «народной» властью, которой он дал мандат на управление страной всего три года назад.

Корреспондент: А он дал мандат? Большевики, кажется, взяли власть, ни у кого ничего не спрашивая.

Е. Прудникова: Во-первых, за них голосовал съезд Советов. Во-вторых, если бы не было мандата, хоть и неявного, большевики не продержались бы и месяца. А теперь «народная власть» ведет себя так же, как царская.

Это была первая серия идиотизма. Вторая наступила осенью, когда выяснилось, что содержать крестьян в концлагерях власть не в состоянии, и арестованных, «разъяснив им их заблуждения», начали отпускать на волю. Ну, и куда они после всего пошли? Дома нет, семья неизвестно где…

Корреспондент: В банды, естественно…

Е. Прудникова: В банды, причем шли туда не только родственники повстанцев, но и до сих пор аполитичные середняки, и бывшие ранее просоветскими бедняки. Если по приказу власти сожгли твой дом, конфисковали имущество, выгнали на улицу семью, ты к этой власти на поклон не пойдешь. Более того, видя, как ведет себя «народная» власть, на сторону повстанцев начали переходить и сельсоветчики, и сельские коммунисты.

Командование повстанцев вело себя куда умнее. Руководителем восстания почти сразу стал знаменитый Александр Антонов, кстати не имевший никакого отношения к крестьянству. Он был сыном владельца слесарной мастерской и портнихи-модистки, еще в молодости примкнул к эсерам, в 1917 году стал левым эсером, при большевиках служил начальником уездной милиции, а когда началось левоэсеровское восстание, организовал «отряд по борьбе с коммунистами» и занялся террором. Осенью 1920 года его отряд насчитывал 500 человек, и Антонов, опытный командир и террорист, очень быстро оказался во главе восстания.