Елена Прудникова – Великая аграрная реформа. От рабства до НЭПа (страница 23)

Д. Пучков: Это потому, что ими занималась элита русской нации, дворяне.

Е. Прудникова: И дворяне эти смотрели на мужиков как на недочеловеков. Впрочем, какой-нибудь поручик из кулацких сынков смотрел на них точно так же: для него бедняки — не люди, людишки, второй сорт. А уж с тех же позиций покуражиться над дворянином, вчерашним «оберменшем» — вообще лакомство.

Большевики же не считали себя элитой, они стояли за равенство всех, от министра до батрака, для них любой человек был одинаково ценен. Поэтому они старались — в меру сил, конечно, — отделить и выбить костяк восстания, а остальным давали возможность вернуться к мирной жизни с минимальными потерями. Например, время от времени объявлялись тотальные амнистии. Если ты вышел из леса и сдал оружие, можешь идти домой и заниматься своим трудом. Именно поэтому у нас достаточно быстро разобрались с бандами, иначе мы с ними возились бы до самой Великой Отечественной войны.

Д. Пучков: У нас и сейчас ряд идиотов, когда амнистии на Северном Кавказе объявляют, возмущается: как это вы бандитов простили? А вот так! У нас нет других людей, а с этими надо что-то делать.

Е. Прудникова: Правда, эти амнистии еще рванули в коллективизацию, но в двадцатом другого выхода просто не было.

Д. Пучков: Так, и что с Тюменским восстанием-то получилось?

Е. Прудникова: С Тюменским восстанием получилось то, что оно было, и его в конце концов, военной силой с одной стороны и амнистиями с другой, подавили. А потом произошла совершенно замечательная вещь. В феврале 1920 года состоялся судебный процесс над шестью продкомиссарами, из них пятерых приговорили к смертной казни. Не знаю, привели приговор в исполнение или нет, но факт, что приговорили. Я читала это обвинительное заключение. Там такие мелочи, за которые даже не арестовывали. Например, хотел вступить в половую связь с гражданкой такой-то, кому-то там набил морду, кого-то там выпорол. И вот за это их приговорили к смерти. Почему? А потому, что эти действия вызвали восстание.

Такое у нас было большевистское правосудие. То есть шли не от состава преступления, а судили по последствиям, и не наказание это было, а мера социальной защиты. Чтобы другим комиссарам впредь неповадно было.

Д. Пучков: А какое еще бывает правосудие? Вы за что большевиков-то так сильно не любите?

Е. Прудникова: Да вы что? Я их, наоборот, люблю!

Д. Пучков: Мне все время интересно: а вы бы что в тех условиях делали?

Е. Прудникова: Я не такая умная. Хорошо, что их хотя бы понять сумела, и то радость. Эта ранняя советская юстиция — вообще особая вещь. У них было совершенно иное правосознание. Они смотрели не на то, что ты сделал, а на то, к чему привело твое действие. Была там, например, такая 8-я статья, по которой огромное количество людей освободили от суда потому, что в новых условиях их действия утратили социальную опасность. Такая вот была статья в советском Уголовном кодексе, восьмерочка, о которой у нас мало кто говорит. И там не было меры наказания, а была мера социальной защиты, чтобы предотвратить возможные рецидивы.

Кстати, у нас сейчас власть иной раз обращается именно к раннесоветскому опыту. Взять ту же историю с «Пусси райот». Сами по себе их действия тянули максимум на пятнадцать суток — но если бы им дали пятнадцать суток, у нас бы каждое воскресенье по храмам такие идиотки скакали. А здесь влепили несоразмерно строгое наказание — зато рецидивов не было. Кому охота ради такого мелкого удовольствия идти на несколько лет в колонию?

Ну, а продкомиссаров судили за то, что действия, которые сами по себе тянули на мелкое хулиганство, вызвали восстание.

Д. Пучков: Изнасилование — это не мелкое хулиганство.

Е. Прудникова: Там было не изнасилование, он просто склонял, обещая какие-то послабления дать…

Д. Пучков: И порка — это не мелкое хулиганство.

Е. Прудникова: По тем временам порка была ни во что. На фронте за три года до того солдат на законных основаниях пороли. Так что отношение к порке было философским.

Кстати, не думаю, что их на самом деле расстреляли. У советской власти была такая мера наказания — условный расстрел. Не по кодексу, конечно, а по факту. Слыхали про такое?

Д. Пучков: Нет, про такое не слышал.

Е. Прудникова: А, это вещь замечательная. Вот, например, провинился какой-нибудь чекист, крепко провинился. Расстрелял не тех, кого надо, или еще как-то накуролесил. А чекисту тому двадцать лет от роду, и что с ним делать? Он дитя эпохи. Инденбауму, губпродкомиссару в Тюмени, было двадцать пять лет — сейчас парень в таком возрасте только-только первые самостоятельные шаги в жизни делает, а этот уже руководит продовольственным делом целой губернии во время войны. Его подчиненные были по большей части еще моложе.

Д. Пучков: А его не судили за то, что вызвал восстание?

Е. Прудникова: Нет, он попался повстанцам, его замучили. И вот приговаривают такого деятеля к расстрелу, а приговор в исполнение не приводят. Годик он сидит в ожидании, а потом его выпускают и снова возвращают на прежнюю работу, в ЧК. Но он знает, что над ним висит приговор, и знает, как надо работать. Советская власть вообще очень не любила расстреливать молодых.

Д. Пучков: А старых любила, что ли?

Е. Прудникова: К старым она была жестче. Старый человек — он должен жизнь понимать. А молодой — ему двадцать лет, в голове ветер свистит. Таких обычно щадили, это была политика такая. Давали небольшой срок и быстро амнистировали. Некогда сидеть, работать надо.

Д. Пучков: Неужели действия всего шести человек вызвали восстание?

Е. Прудникова: Нет, конечно! Это лишь один из процессов, я его как пример привела. Были и другие.

Д. Пучков: А процесс над теми, которые восстание организовали?

Е. Прудникова: Если они до суда доживали — то их судили. А вообще бандитских главарей не очень-то в плен брали. Потому что тех, кто организовывал убийства — и еще каким способом! Да еще и женщин, и детей! — до следователя не доводили, кончали на месте. Но это дело обычное. А вот когда судили продотрядовцев — необычное. Красные от белых как раз тем и отличались, что карали своих за превышение власти.

Д. Пучков: Вот вы говорите: гопники, отморозки… Все понятно, к ним вообще никаких претензий нет. Но как только мы касаемся господ белых… Вы же господа, у вас родословная, как у собаки с выставки, вы прекрасны, вас учили, вас воспитывали. Офицеры, балы, юнкера и всякое такое. И вдруг вы начинаете чинить бессудные расправы, людей деревнями расстреливать. Я понимаю красных: у них такие люди были, гопники, отморозки… А вы-то, а вы-то как могли?

Е. Прудникова: Очень просто. Во-первых, у белых за это не расстреливали. Во-вторых, в Российской империи господствовала такая милая штука, как социальный расизм. И с точки зрения господина офицера, нижний чин был не совсем человек, и крестьянин тоже не совсем человек.

Д. Пучков: Я бы даже сказал: совсем не человек.

Е. Прудникова: Ну, это вы махнули… Все же не животное и не насекомое… но и не совсем человек, и поэтому к нему не было в полной мере применимо то, что к господину офицеру. Но не стоит считать всех господ офицеров дворянами — они были большей частью офицерами военного времени, выходцами из мещанства, интеллигенции, а сплошь и рядом — из той же сельской буржуазии, кулаков да лавочников. А деревни жгли в основном казаки — это вообще особая порода людей, их еще при царе, когда пограничная служба стала неактуальна, начали натаскивать на «усмирение». Недаром, когда в середине 1930-х восстановили казачество, последовал буквально взрыв возмущения.

Д. Пучков: Я замечу: все были при этом православные.

Е. Прудникова: Да, все были православные… или считали себя таковыми! Если не считали себя атеистами.

Д. Пучков: А кстати: православная церковь принимала участие в Тюменском восстании на стороне кулаков?

Е. Прудникова: Православная церковь принимала участие на стороне и красных, и белых, и зеленых. Это зависело от конкретного священника.

Д. Пучков: Кого было больше, интересно?

Е. Прудникова: Трудно сказать, кого было больше, поскольку враждебная деятельность священников документами ЧК фиксировалось, а дружеская не фиксировалась, а с другими данными у нас слабовато. Но были, например, и священники, убитые белыми. Вот интересно: они вошли в число новомучеников или нет?

Д. Пучков: Зачем?

Е. Прудникова: Так я не знаю, может быть, и вошли, по недосмотру… Потому что социальный расизм, он в корне противоположен христианству, и образованный священник не мог этого не понимать. Но по социальному положению он, конечно, был ближе к помещику или кулаку, поскольку главные жертвователи на церковь кто?

Д. Пучков: Наверное, богатые.

Е. Прудникова: Именно что богатые. Поэтому поневоле приходилось держать руку богатого. Церковь содержать надо, семью кормить надо…

Д. Пучков: Это называется продажность, то есть это был продажный поп, и никак по-другому это толковать нельзя.

Е. Прудникова: Да не то что продажный, скорее социально он был с элитой села. Да и вообще — кто из нас без греха? Мы с вами тоже не бессребреники. Впрочем, и священники бывали всякие. Как и дворяне, кстати, и прочие сословия.

Д. Пучков: Среди белых тоже были разные, вы знаете? Не все жгли деревни.