Елена Прудникова – Великая аграрная реформа. От рабства до НЭПа (страница 17)

Сначала большевики решили поставить на советы. На съезде провозгласили: «Вся власть Советам!», и думали: вот сейчас изберут в Советы хороших людей, которые в знак благодарности за все хорошее от власти завалят эту власть хлебом. Большевики же поначалу были жутко наивными, да и управлять не умели, все делали методом тыка.

Д. Пучков: А кто умел, хотелось бы узнать?

Е. Прудникова: Ну, царское правительство как бы умело. Вызвали на село казаков, всех перепороли и все сделали.

Д. Пучков: Это умение, да… Еще хорошо пулеметы привозить или отправлять литерный поезд, расстреливать всех несогласных.

Е. Прудникова: Это больше белые так развлекались, расстрелами да пулеметами. Разные классовые интересы были. У белых — загнать возомнившего о себе «хама» обратно в навоз. А красные этого «хама» обещали вытащить из навоза в новую прекрасную жизнь. И поскольку социальная база у них была раз в двадцать больше, чем у белых, им нельзя было с пулеметами, поскольку пулемет — оружие массового поражения. Максимум с винтарями.

Д. Пучков: Скажете, что у нас и расстрелов не было…

Е. Прудникова: Были, конечно. И расстрелы, и порки, и много другого интересного. Но это было не государственной политикой, а методами конкретной власти в конкретном местечке. За которые, кстати, большевики, бывало, и расстреливали. Своих. Это была единственная сила в Гражданской войне, которая за эксцессы по отношению к мирному населению своих ставила к стенке. Но это все было позже. А зимой 1917–1918 годов все решали местные Советы. И там картина была очень пестрой.

Допустим, есть в некоей волости три деревни. В одной деревне в Совет выбирают людей уважаемых. А кто у нас человек уважаемый? Лавочник, кулак, поп. Какая у них политика? Естественно, в интересах хлебного торговца: зерно придерживать до весны, до голода, а потом продать по наивысшей цене. В другой деревне фронтовик Вася на деревянной ноге пришел с войны и всех разагитировал. Ему там на фронте большевики политпросвет устроили, а Вася оказался талантливым пропагандистом, сагитировал всю деревню и создал большевистский Совет.

Д. Пучков: Сельский Собчак?

Е. Прудникова: Ну, Собчак за другое говорил, но принцип тот же. А в третьем селе окопалась банда, некие уголовнички промышляли раз боем. Они выбрали в Совет себя, сказав остальным: а вы попробуйте возразите! И пошли чудить: мужиков запрягать в сани, баб… понятно что.

Д. Пучков: Местный Цапок.

Е. Прудникова: Да, вот именно местный Цапок, которому власти захотелось. Мужики терпели-терпели, а потом всех «советских» в одну темную ночь и порешили. Получилось как бы восстание против советской власти.

Д. Пучков: Власть прислала отряд и всех того?

Е. Прудникова: Не обязательного «того». Отрядам давался строжайший наказ: разбирать дела по существу и «классово близких» не обижать. Так что могли похватать зачинщиков, а могли и выживших «советских» — это в зависимости от умонастроения командира отряда.

Естественно, все три Совета вели себя по-разному. Большевистский выполнял указания о хлебопоставках согласно инструкции. То есть прошли активисты по своему селу, выгребли излишки у кого надо — в деревне ведь знают, кто как живет и что у кого есть. Кстати, почему-то считается, что эти излишки забирали даром. Ничего подобного — их не забирали, а покупали, но по твердой государственной цене. И только если находили спрятанное продовольствие — вот тогда уже конфисковывали.

Д. Пучков: А излишки — это что такое? Кто их рассчитывал? Советы? Продотряды?

Е. Прудникова: Ага, продотряды — они насчитают! Нет, это все шло сверху. Еще до войны была определена так называемая «физиологическая норма», то есть минимум продовольствия, обеспечивающий выживание. Если говорить о зерне, там было 12 пудов в год на человека, 18 — на лошадь, 9 — на корову, еще какая-то мелочь на мелкий скот… Грубо говоря, приходил продотряд, подсчитывал, у кого сколько есть, и все, что сверх нормы, забирал по твердой цене. И практически все разборки между крестьянами и властью в основе своей имели только одно: вольную цену на хлеб и отмену хлебной монополии. (Под словом «хлеб» я, конечно, имею в виду и остальные продукты. Это мы так обобщенно называем: хлеб.) Кулацкий Совет отменял решение правительства о твердых ценах и говорил: а вот у нас, поскольку вся власть Советам, цены будут вольные. Ну а уголовный Совет обложил всех натурными поставками типа курей, свиней, баб и просто пил да развлекался. Но если атаман был поумней, то поставки он выполнял, чтобы не вступать в конфронтацию с властью. Он лучше потом в другом месте свое доберет.

Д. Пучков: Но ведь это и есть так называемая демократия, когда народ свою волю выражает и реализует. Она вообще какую-то пользу несет в плане благоустройства, повышения урожаев, обогащения всеобщего? И вообще, несет какую-то пользу?

Е. Прудникова: Демократия без организующей руки государства? Может быть, где-то она эту пользу и несет, возможно, у американских колонистов это было полезно — где-нибудь на Диком Западе, где до ближайшей государственной власти три недели галопом… В России из этого ничего путного не вышло, получился совершенно невероятный бардак. Для начала все, кто мог, сделали свои государства. Ну, то, что Украина отделилась, Финляндия отделилась — это понятно, они давно хотели, а тут настал удобный момент. Казаки создали свое государство — тоже понятно, их еще при царе собирались лишить земельных и прочих привилегий, как тут не отделиться? Замечательный фильм «Свадьба в Малиновке» ведь тоже отражает реальные события. Какая-нибудь волость из трех сел тоже могла объявить о создании своего государства, напечатать свои деньги, выбирать свое правительство — и ведь так делали! Иногда — но делали! Залетит какой-нибудь эсер в сельский Совет, распропагандирует население — и вот вам еще одна республика!

Какой только сволочи не бывало в сельских Советах! Приличный человек туда не всегда пойдет, у него своих дел полно, ему надо крышу перекрывать, надо зерно к посеву готовить, а не в сельсовете заседать. Поэтому выбирали иногда уважаемых людей, иногда тех, кому особо делать нечего, а иной раз просто горлопанов. Ну, а потом все это дело расхлебывали.

Д. Пучков: Должны же быть какие-то приманки… Во-первых, это власть, то есть резкое повышение личного благосостояния. Соответственно, должна быть категория граждан, которые туда рвутся.

Е. Прудникова: Нет, если не имелось своего интереса в решениях власти, как у кулаков, повышения личного благосостояния там не было, в общем-то, никакого. Известны случаи, когда Совет постановлял, например, зарезать корову на нужды местной власти. Но не факт, что это постановление выполнялось — властей много, а коров мало. Уголовники или фронтовики могли мужиков принудить, если их вилами не потыкают. А простые сельчане — нет.

Д. Пучков: От власти никакой выгоды нет? Так не бывает…

Е. Прудникова: Во-первых, оставалась община, которая никуда не делась: был староста, были общинники, эти бородатые «достаточные крестьяне». Взаимоотношения общины и сельсовета — тема сама по себе интересная. В мае восемнадцатого прибавилась третья власть — комбеды, а кое-где и четвертая — ревком. Могла еще и коммунистическая ячейка образоваться — считай, пятая власть… Почему я и говорю: властей много, а коров мало.

Д. Пучков: Комбед — это комитет бедноты?

Е. Прудникова: Он самый. О нем мы чуть позже поговорим. И вот мы имеем четыре власти в одной деревне. На экономике это, в общем-то, не отражалось — как пахали, так и пашут, как сеяли, так и сеют. Единственное, плохо пришлось бедным крестьянам, которым стало негде купить хлеба, но тут уж обилие властей ни при чем, это голая рыночная экономика.

Д. Пучков: Вы сказали: Советы требовали, чтобы государство не лезло в установление цен.

Е. Прудникова: Это же не бедняки требовали. Кто у нас хлебом торговал? Кулаки… А им чуть не вся деревня должна, и должники делают не то, что сами хотят, а что Фрол Кузьмич скажет. Так вот и получались кулацкие Советы.

Д. Пучков: А к чему это приводило с экономической точки зрения?

Е. Прудникова: К тому, что кулаки не пускали хлеб в продажу или задирали цены уже не в частном порядке, а решением Совета, которому «вся власть». То есть как бы были в своем праве. Сами хлебные цены на крестьян особо пока не действовали, потому что деньги в селе были не в большом ходу, расчеты шли натурой. Но когда пахнет большой прибылью, кулаку уже жалко хлеба для односельчан, он начинает драть с них не три, а семь шкур, и село попадает в еще большую зависимость от кулака.

Д. Пучков: Вот я — мегакулак или помещик, у меня прекрасный урожай, который государство предлагает скупить, допустим, по 20 копеек за кило. А я говорю: нет, я хочу 50 копеек. Государство упорствует: только за 20. А я отвечаю: хочешь по 20, так иди по рынку походи, цены поспрашивай, а я тебе не продам. Так?

Е. Прудникова: Да, примерно так.

Д. Пучков: Еды у меня достаточно, все у меня хорошо, и я этот хлеб по такой цене продавать не буду. И не только я один: поскольку я общаюсь с братвой внутри своего сообщества, то и братва будет держать цену, и дешевле 50 копеек мы вам не продадим. И вообще не продадим. Что будут есть в городах? Мы тут сытые в деревне, а что там в городе, нас не интересует. Так?