Елена Прудникова – Великая аграрная реформа. От рабства до НЭПа (страница 16)
Д. Пучков: А без метафор?
Е. Прудникова: Создать государственный аппарат, то есть отобрать власть у Советов.
Д. Пучков: А как же «Вся власть Советам!»?
Е. Прудникова: Думаю, к чему ведет низовая демократия, они поняли не сразу. Впрочем, у них и выбора не было. На местах вся власть и так принадлежала Советам, или комитетам, или ревкомам, или… в общем, неким выборным органам управления, название тут не важно. Большевики не стали пытаться ее отобрать, наоборот, закрепили эту власть на государственном уровне. Но вовсе не потому, что считали, что это хорошо.
Им были нужны народная поддержка и кредит доверия, поэтому, придя к власти, большевики в первую очередь легитимизировали то, что и без них уже было сделано. Армия развалилась, воевать не могла, да и не собиралась — они приняли Декрет о мире и стали заключать сепаратный мир, другого варианта все равно не было. То же самое вышло и с Декретом о земле. Большевики просто взяли и озвучили как закон все эсеровские наработки, вписали их в декрет, поскольку эсеры знали, чего хотят крестьяне. Они были правительственной партией и делать ничего не собирались — но программу-то популистскую составили, как же без нее? Ленин эту программу и приватизировал. Эсеры обиделись страшно, обвинили большевиков в плагиате. Ленин по этому поводу съязвил: хороша, мол, партия, которую надо свергнуть, чтобы реализовать ее программу.
Д. Пучков: Я бы сказал, что они реализовали народные чаяния.
Е. Прудникова: Причем сами они с этими чаяниями были категорически не согласны — большевики были экономически грамотны и стояли за крупные хозяйства на земле. Но помещиков все равно уже «разобрали» — так почему бы и не выдать нужду за добродетель?
При этом большевики всеми силами пытались спасти помещичьи имения — без помещиков, конечно… Они в сельских делах понимали немного, но что такое эффективное и неэффективное хозяйство — знали, на это их хватало. Поэтому уже в Декрете о земле, точнее, в инструкции о его реализации, которая рассылалась на места, была особая приписочка: спасать помещичьи имения и на их основе создавать совхозы — «советские хозяйства», организованные по принципу заводов. Это было, конечно, то еще счастье, но все-таки немножко лучше, чем отдельное крестьянское хозяйство.
Д. Пучков: Итак, у нас на селе полная вакханалия, и тут в октябре семнадцатого к власти приходят большевики. Что они сделали и к чему это привело?
Е. Прудникова: Когда большевики выкидывали лозунг «Вся власть Советам!», они не имели в виду, что государственная политика будет строиться в каждой отдельной деревне, а всего лишь, говоря умными словами, хотели противопоставить власти, опирающейся на «элиту», власть, опирающуюся на народ. Но к Октябрю, как я уже говорила, этот лозунг был явочным порядком реализован. В каждом городе и в каждом селе сидели свои Советы, каждые Советы вели дела, как хотели. Города кое-как, более-менее управлялись по партийным каналам (хотя и там хаос был несусветный), а деревня от местной власти зависела целиком. И тут же выяснилось, что Советы Советами, а интересы у власти и у деревенского населения прямо противоположные.
У города в деревне был один-единственный интерес: продукты, продовольствие. Мы дали вам землю, а вы уж будьте добры, кормите города. Тем более городского населения в стране всего-то 15 %, трудно прокормить, что ли? Оказалось, трудно.
Мы уже говорили о структуре сельского населения. Еще раз напомню, что около 70 % крестьян были бедняками, из коих не меньше половины хлеб покупали. То есть того, что они выращивали, им для себя не хватало, и они были вынуждены докупать продовольствие. Около 25 % оставшихся были середняки, которые кормили себя сами, но существенных излишков не имели. И только 5 % так называемых зажиточных хозяев в деревне отправляли хлеб на продажу. Раньше на продажу выращивали зерно еще и крупные помещичьи имения, а теперь их не осталось. Нет крупных хозяйств, хлеб порасхватали, землю, инвентарь — все порасхватали. Лучше от этого никому не стало. Разделили помещичье поле на сотню хозяйств, было пять десятин, стало семь — от этого хлеба на рынке не прибавится.
Д. Пучков: А это как получается? Было у него три десятины, он еще три себе добавил, и стало все же в два раза больше…
Е. Прудникова: Да не в два раза, там прибавка была процентов 20 от силы. Помещики к тому времени давно уже свою землю продали, отдали в аренду. Это была скорее социальная прибавка, обозначающая победу крестьянина над старым врагом.
Д. Пучков: То есть никакого взрывного роста не было?
Е. Прудникова: Откуда он возьмется, если были разорены почти все крупные хозяйства? У серьезных хозяев и землю обрабатывали лучше, и скота, инвентаря хватало соответственно, и урожайность повыше была. Не двести, как в Германии, но… скажем, пудов по семьдесят с десятины. А когда хозяйство разделили на сто кусков, то скота с инвентарем на всех не хватило, культура обработки земли рухнула сразу в XVII век с урожайностью в 30–40, в лучшем случае 50 пудов. Все получилось точно так, как говорил Столыпин еще в 1906 году. Так что земли у крестьян стало больше, а хлеба в стране — меньше.
Конечно, у большевиков в Декрете о земле было сказано, что надо сохранить крупные передовые хозяйства. Кое-где их даже сумели сохранить, но что с ними делать — толком не знали. В стране просто не было опыта организации культурных хозяйств, и уж тем более его не было у большевиков, горожан до мозга костей. Ну, организовали совхозы… Совхозы эти большей частью работали так, что глаза бы не глядели. Поэтому сразу же товарного хлеба почти совсем не стало.
Д. Пучков: То есть при царе хватало, а при большевиках не стало — так надо понимать?
Е. Прудникова: Да и при царе не хватало! Но при царе все же были помещики, которые выращивали хлеб в основном на продажу. В мирное время телега более-менее ехала, а с началом войны все застопорилось. И даже не потому, что мужиков-хлебопашцев на фронт забрали — все равно этих хлебопашцев в деревне оставалось с избытком, а исключительно из-за экономики. Российское правительство хлебную монополию, то есть твердые цены на хлеб, ввело только осенью 1916 года, когда уже два года шла война и положение стало угрожающим. До того у нас — в условиях войны! — была свободная продажа. А какой интерес мужику везти продовольствие на рынок, когда, с одной стороны, цены растут и еще вырастут, а с другой, ничего нельзя купить за деньги? Производство промышленных товаров, и без того невеликое, почти обнулилось, все шло на войну, импорт тоже практически пропал. И какой интерес продавать зерно? Да никакого вообще! Вот этот хлебушек у них и лежал. Летом 1918 года продотряды находили хлеб семнадцатого, шестнадцатого, даже пятнадцатого года.
Д. Пучков: Это мужички так державу в войне поддерживали?
Е. Прудникова: Не совсем мужички. Мужичок-то хлеба по-прежнему не имел. До войны держателями продовольствия на селе были крупные хозяева — помещики и кулаки, а также спекулянты. (Кстати крупнейшим спекулянтом являлся так называемый Крестьянский банк.) После революции помещиков не стало, крупных хозяйств не стало, банки национализировали. А спекулянты, скупщики хлеба — они остались. И вот вопрос: а кто на селе скупал хлеб? Что, с Петербургской биржи заготовители приезжали? Нет, конечно! Скупали его хорошо знакомые нам кулаки, точно по поговорке: денежка к денежке бежит. Допустим, вырастил мужик на своих трех десятинах сто пудов хлеба. Налоги он не платит, ему не до того, но хоть соль-то купить надо? Новый серп вместо сломанного — надо? И вот отрывает он от своего гигантского урожая пять-десять пудов, которые ему нужно продать. Гонять с пятью пудами лошадь на ярмарку за 50 верст? Да пропади оно все пропадом! А тут в селе свой торговец, кулак. Цену, правда, дает пониже рыночной, но зато лошадь гонять не надо, и серп у него же в лавке купить можно, в зачет зерна. И крестьянин эти свои десять пудов продает кулаку. А таких бедолаг в селе человек сто. И получается, что кулак положил к себе в амбар тысячу пудов зерна. Продавать эти пуды ему необходимости нет, лошади, коровы, соль и спички у него в изобилии, а пианино с граммофоном подождут.
Д. Пучков: Пианино? В деревне?
Е. Прудникова: Да, и пианино, и граммофон, и детей в гимназии учили. У Шолохова в «Тихом Доне» выведен такой деревенский кулачок по фамилии Мохов, который всю станицу в кулаке держал и жил уже не по-крестьянски, а наполовину по-господски. Какая ему нужда продавать сегодня хлеб по рублю за пуд, если через год он три возьмет? И так год за годом кулак складывает себе в амбар хлебушек. Кто десятками тысяч пудов, кто тысячами — в зависимости от района, величины села и прочих местных факторов.
Вот, например, реальная история. Летом 1918 года пришел в некое село продотряд и нашел у церковного старосты 3000 пудов. Чтобы понять, что такое три тысячи пудов, надо сказать что физиологическая норма выживания для одного человека — 12 пудов в год.
Д. Пучков: Это сколько же он народу мог прокормить? Не одну сотню?
Е. Прудникова: 250 человек мог прокормить в течение года. Кто был этот церковный староста: кулак, лавочник или еще кто-то, мы не знаем. Но эти 3000 пудов у него были. И власть стремилась у него этот лишний хлеб забрать, а он, естественно, отдавать не хотел. Что делать?