Елена Прудникова – Великая аграрная реформа. От рабства до НЭПа (страница 10)

Д. Пучков: Это серьезное наказание, раз остаются следы, то есть лопнувшая кожа и шрам.

Е. Прудникова: Поротых никто не считает. А ведь это не просто унизительное наказание — оно было в 1904 году для крестьян отменено. В случае казни власть была в своем праве, а кнутом и розгой царь свидетельствовал, что является господином своего слова: хочет — дает, хочет — берет обратно. Какие выводы должны были сделать крестьяне?

Д. Пучков: А потом эти люди удивляются, за что их вешали и жгли усадьбы.

Е. Прудникова: Все эти события крестьяне запомнили крепко. Газет они не читали, радио, телевидения, интернета не было, и сбить людей с их взглядов было практически невозможно. Все эти события еще отзовутся кровью в 1917 году. Но крестьян ждала еще одна большая «радость» — столыпинская аграрная реформа.

Беседа 2-я

«Черный передел»

Е. Прудникова: Продолжим разговор о несчастном сельском хозяйстве Российской империи.

Д. Пучков: К чему оно подошло к началу ХХ века?

Е. Прудникова: К началу ХХ века ситуация была следующая. Реформа 1861 года отчасти расколола деревню. Помещикам удалось создать некоторое количество крупных хозяйств, у тех, кто не сдюжил, землю купили крестьяне. Помещиков мы трогать не будем, они живут сами по себе, и крупные хозяйства живут сами по себе. А на деревне ситуация была следующая. Там, по разным данным, имелось от 14 до 20 миллионов мелких хозяйств, мелких и мельчайших, от одной десятины до 15–20, больше 20 десятин было мало у кого, настолько мало, что их можно вообще не учитывать. Хозяйства были очень-очень слабые, с агрокультурой на уровне Киевской Руси: лошадка, соха, деревянная борона, трехполье. Урожайность где-то от 25 до 70 пудов с десятины, Кто хочет, может подсчитать: 70 пудов с десятины — это будет 12 центнеров с гектара. Но 70 пудов — это урожайность помещика и зажиточного крестьянина, хотя и она была в 2–3 раза меньше, чем в Европе. У бедняков выходило от 4 до 7 центнеров в приличный год. Потому что урожайность при той агрокультуре скакала, как заяц по лесу. В общем, хозяйств было очень много, хозяйства были очень мелкие, очень слабые. А что самое ужасное — никто не знал, что со всем этим делать. И тут пришел Столыпин.

Д. Пучков: Которого у нас считают великим реформатором.

Е. Прудникова: Как может считаться великим реформатором человек, реформа которого не удалась? Да и известен он в те времена был больше не как реформатор, а как каратель. Недаром веревку на виселице прозвали в народе «столыпинским галстуком». Но, как бы то ни было, Столыпин имел в голове некие идеи. А идеи были следующие: поскольку у нас страна нарождающегося капитализма, то единственный вариант развития у нее, естественно, англосаксонский, то есть капиталистический. Это значит рынок, это значит конкуренция.

И что задумал господин Столыпин? К 1907 году, когда более-менее утихомирили аграрные волнения, точнее, их усмирили, причем с большим трудом, потому что волнения были колоссальные… Итак, к 1907 году всем стало ясно: дальше так жить нельзя, надо что-то делать. Но что?

Мнения по этому поводу разделились, хотя и не сильно. Левые требовали всю землю отобрать у помещиков и отдать крестьянам. Кадеты, октябристы — центристские буржуазные партии говорили, что у помещиков надо отобрать только ту землю, которую они не используют сами, то есть либо не обрабатывают, либо сдают в аренду крестьянам. Тогда Столыпин выступил в Думе со своей знаменитой речью, из которой у нас известна только одна фраза: «Господа, вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Саму речь, хоть она в интернете есть, мало кто читал. А они очень интересная и совсем не о том.

Д. Пучков: И что же там?

Е. Прудникова: Давайте мы сейчас немножечко с вами почитаем. Что говорил господин Столыпин? Например, он говорил:

«Ясно, господа, что путем отчуждения, разделения частновладельческих земель земельный вопрос не разрешается. Это равносильно наложению пластыря на засоренную рану. Что даст этот способ, что даст он с нравственной стороны? Та картина, которая наблюдается теперь в наших сельских обществах, необходимость подчиняться всем одному способу ведения хозяйства, необходимость постоянного передела, невозможность для хозяина с инициативой применить к находящейся в его пользовании земле склонность к определенной отрасли хозяйства, все это распространится на всю Россию. Все будет уравнено, нельзя ленивого равнять к трудолюбивому, нельзя человека тупоумного приравнять к трудоспособному. Вследствие этого культурный уровень страны понизится. Добрый хозяин, хозяин изобретательный, самою силой вещей будет лишен возможности приложить свои знания к земле».

Как говорят в интернете, ППКС, подписываюсь под каждым словом. Прав Столыпин, ведь так оно именно и будет, именно так община действует на хозяйство. Дальше он говорит:

«Путем же переделения всей земли государство не приобретет ни одного лишнего колоса хлеба. Уничтожены, конечно, будут культурные хозяйства. Временно будут увеличены крестьянские наделы, но при росте населения они скоро обратятся в пыль, и эта распыленная земля будет высылать в города массы обнищавшего пролетариата».

На сто процентов прав Столыпин, абсолютно прав. Дальше:

«Если это произойдет, кто будет возражать против того, что такое потрясение, такой громадный социальный переворот, — то есть отдать помещичью землю, — не отразится, может быть, на самой целости России. Ведь тут, господа, предлагают разрушение существующей государственности, предлагают нам среди других сильных и крепких народов превратить Россию в развалины для того, чтобы на этих развалинах строить новое, неведомое нам отечество».

И ведь это не большевики предлагают, это предлагают наши замечательные думцы. Если отдать помещичью землю крестьянам — это будет, безусловно, будет. Другое дело, что, если не отдать помещичью землю крестьянам, произойдет абсолютно то же самое — как оно в итоге и произошло. И что же предлагает «великий реформатор»? Он предлагает поставить на сильного, «достаточного» крестьянина:

«Цель у правительства вполне определенна: оно желает поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода. Но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину, то есть соли земли русской, освободиться от тех тисков, от тех теперешних условий жизни, в которых он в настоящее время находится. Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды трудов своих и представить их в неотъемлемую собственность».

Кто такой этот достаточный крестьянин, как вы думаете?

Д. Пучков: Кулак, наверное.

Е. Прудникова: Нет, кулак — это не крестьянин. Достаточный крестьянин, в общем, персонаж достаточно известный. Это немецкий бауэр, это английский фермер. Это все то, на что наши теоретики сельского хозяйства насмотрелись по заграницам и что за границей выращивалось на протяжении трехсот, четырехсот, пятисот лет. У нас «достаточных крестьян» не было в принципе. Их не было как таковых: ни исторически, ни технологически, ни агрономически не было. Каким образом Столыпин предлагает их создать? Отменить общинное землепользование, раздать крестьянам землю в собственность, а дальше, грубо говоря, устроить бой в джунглях за выживание. Кто выживет, тот выживет. Кто не выживет — горе побежденным.

Д. Пучков: Нормальный капиталистический подход.

Е. Прудникова: Да, но тут возникает одна проблема. Когда это проделывается в течение веков, и аутсайдеров, допустим, 5 %, которых можно выдавить в города, выселить в колонии, — это работает. Самых невезучих, в конце концов, можно перевешать, как сделали в Англии, приняв закон против бродяг. А если все одномоментно и аутсайдеров полстраны? Что мы делать-то будем? Вот это вопрос…

Д. Пучков: В Сибирь?

Е. Прудникова: Сибирь столько не съест. На самом деле Сибирь — это вовсе не такая громадная территория, потому что большая ее часть — либо тайга, либо вечная мерзлота. Дорог нет, подходящей земли нет, ничего нет. Даже при большевиках эти земли не окультуривали. Сибирь — это, собственно, полоска вдоль Транссибирской магистрали, куда, естественно, 40–50 миллионов не переселишь. Несколько миллионов пытались переселить, и то ничего путного из этого дела не вышло. Но даже если бы вышло — с остальными 20 миллионами «лишних» крестьян что делать?

Д. Пучков: Что же, Столыпин этого не понимал?

Е. Прудникова: Как он мог не понимать? Я полагаю, что его реформа — это просто жест отчаяния, попытка сделать хоть что-то в ситуации, когда сделать ничего нельзя.

Д. Пучков: В чем реформа выражалась, что делали?

Е. Прудникова: Во-первых, в тех общинах, где не происходило передела с 1861 года — а их было, как оказалось, 58 % всех общин, — крестьянам просто назначили в собственность их наделы. Естественно, этого никто не заметил, поэтому сей акт мы не будем считать за успех реформы. Какая реформа, если ничего не произошло? А вот в остальных местах, где переделы происходили, было велено следующее: кто хочет выделиться из общины, тем сводить все их полосочки в единый надел. Если внутри деревенской пашни — эти наделы назывались отрубами, если вне — хуторами. Ну, а поскольку выделялись либо самые слабые, чтобы свою землю продать, либо самые сильные, чтобы эту землю купить, то как поступал землемер? С одной стороны, он имел указивку от правительства всячески содействовать реформе. С другой — с кем он чай пьет на деревне? Уж всяко по бедным избам не ходит. Стало быть, он действовал в интересах тех, кто хотел выделиться, нарезал им землицу получше.