Елена Пономарева – Западные Балканы в преддверии и ходе текущего кризиса. Игроки и фигуры (страница 3)
В то же время накопленный обширный фактический и теоретический материал позволил исследователям определять восточный вопрос не только с политической точки зрения, но и с общеисторической позиции. В последнее десятилетие ХХ в. стараниями российских и сербских исследователей – И. А. Кузьмина, В. И. Фрейдзона, В. И. Шеремета, М. Экмечича – в научный дискурс было введено понятие «балканская цивилизационно-контактная зона» (БЦКЗ), определяющее территорию взаимовлияния и столкновения трех цивилизаций: романо-германской, исламской и восточно-христианской[36]. В основе концепции два понятия – «социокультура» и «цивилизация». Где «cоциокультура есть совокупность духовных, социальных и материальных ценностей, сложившихся (сформировавшихся) в хронологически длительном процессе деятельности человечества в целом, общности людей и отдельных индивидов. На социокультурном основании, образно говоря стержне, откладываются витки цивилизационного процесса… Цивилизация – это исторически сложившееся единство духовного начала и материальной культуры общества, продукт (внешнее оформление) относительно длительного и стабильного развития социально-культурной и этнической общности, заселившей определенную часть обитаемого мира – иначе ойкумены»[37].
Сквозь призму БЦКЗ можно рассмотреть политические явления, свойственные как государственному развитию стран данного региона, так и их межгосударственные отношения в корреляции с мировой политикой. Немаловажное значение в этом контексте имел идентификационно-ирредентистский вопрос «кто мы?». Тем более что в рамках пространства Османской империи не произошло создания балкано-исламской культурно-исторической общности регионального уровня[38].
Замечание В. И. Фрейдзона о процессах нациестроительства, которые стартовали на Балканах в начале XVIIIв., в текущей реальности приобретает оcобое звучание. Ученый отмечал: «Складывание большинства наций в Европе протекало либо в пределах многонациональных государств (в частности у западных и южных славян), либо в условиях политической раздробленности этноса (немцы, итальянцы; некоторые территории последних в XVIII–XIXвв. находились под австрийской властью). Принцип „нация – государство“ как этноконсолидирующий здесь „не работал“, но народы провозглашали и его в качестве цели. Для объяснения и оправдания национальной консолидации национальные деятели видели ее основу в формировании национальной культуры, культурных и политических традиций»[39].
В настоящее время этот идентификационный вопрос не только не утратил своей актуальности, но стал основой конструирования новых наций и политий (особенно ярко это проявляется в БиГ и Черногории), что в очередной раз нагревает балканский «порох» до опасных пределов горения. И. Валлерстайн оказался прав: создание нации требует «восстановления ее истории и долгой хронологии (многое при этом приходится придумывать), а также определения с набором характеристик, даже если далеко не всем в группе эти характеристики подходят»[40]. Подобное конструирование всегда входит в противоречие не только с интересами соседей и внешних игроков, но и рискует навлечь «месть географии», не раз доказавшей, что «искусственные границы, которые не совпадают с границами естественными, чрезвычайно уязвимы»[41].
С какой стороны ни посмотри, искусственность и политическая ангажированность термина «Западные Балканы» очевидны. Использование этого геополитического неологизма в книге объясняется исключительно обозначением странового охвата – это Албания, Босния и Герцеговина, Северная Македония, Сербия, Черногория и территория Косова («западнобалканская шестерка» в интерпретации стран, признавших независимость самопровозглашенной политии). Хронологически исследование охватывает события текущего века с акцентом на трансформацию международной повестки в условиях обострения украинского кризиса. В то же время полное раскрытие темы потребовало обращения не только к предшествующим периодам новейшей истории, но и более ранним моментам, позволяющим понять генезис и эволюцию политической власти в изучаемых странах.
Текущее противостояние России и Запада отразилось в регионах, не вовлеченных в него напрямую – «„грандиозный раскол“ становится причиной переоценки национальных интересов»[42]. На Балканах на фоне украинских событий линии разделения государств, обществ, социальных групп стали более отчетливыми. Дополнительное напряжение ситуации придает потенциальная возможность региона вновь оказаться втянутым в череду открытых конфликтов прежде всего по линии этнополитических расколов: сербы – косовские албанцы; сербы – боснийские мусульмане и, возможно, хорваты; македонцы – македонские албанцы. Подобные опасения все чаще высказывают не только эксперты, но и лидеры балканских стран. Сопровождающие их нарративы существенно разнятся – в зависимости от внешнеполитических ориентаций спикеров, принадлежности к тому или иному лагерю конкретных региональных сил. Кроме того, не стоит забывать, что «в каждом регионе есть явные гегемоны в „грамшианском“ смысле[43], способные влиять на формирование региональных порядков»[44]. В связи с этим анализ политики внешних игроков и местных фигур в условиях развивающегося мирового кризиса, фиксация изменений (при наличии) и прогнозы развития (по возможности) представляют не только сугубо эвристический интерес.
Объективное исследование сложной и многоуровневой балканской материи возможно только на комплексной методологической основе. Базовыми теоретическими подходами стали историко-системный, оптимально подходящий для детального изучения траектории развития политической повестки и эволюции инструментария балканских игроков классический политический реализм и неореализм. Последний особенно актуален в контексте «революции» К. Уолтца, который в теории системных регуляторов международных отношений учел наработки либеральной школы. В частности, при определении долгосрочных правил межгосударственного взаимодействия необходимо учитывать намерение мирополитических гигантов не рассматривать войну в качестве альтернативы переговорному процессу решения существующих и возникающих проблем[45].
Важным дополнением к разработкам Уолтца стала концепция «баланса угроз» С. Уолта. Он предложил четыре критерия, по которым можно определить потенциальную угрозу международного и в данном случае регионального конфликта: экономический потенциал, географический ресурс, военные возможности и наличие/отсутствие агрессивных, в том числе ревизионистских, замыслов. Поскольку чаще всего этой стратегии стараются следовать малые и средние акторы, «баланс угроз» определил понятие «сила (власти) от угроз»[46]. Игроки верхнего уровня всегда внешние по отношению к региону. При этом именно они играют определяющую роль и имеют первостепенное значение для Балкан. Таким образом, в условиях разбалансировки современной системы международных отношений и роста потенциала конфликтности принципиально важными инструментами анализа стали положения неореалистов о зависимости возможностей противодействия различным угрозам и вызовам со стороны государства от его места и роли в мировой системе[47]. По-прежнему движущей силой международных отношений остается жесткое, сдерживающее воздействие структурных ограничений международной системы, что, в свою очередь, зависит от развития структурного и нормативного потенциала западнобалканских стран, с одной стороны, и от интересов и возможностей ведущих игроков мировой политики – с другой.
Самое время определить понятия «игроки» и «фигуры». В 1997г. в работе «Шах планете Земля» Бернд фон Виттенбург (псевдоним Бернда Любека) предложил следующую иерархию мировой власти: хозяин игры, игроки, помощники игроков, игровые фигуры и битые фигуры[48]. При всей спорности многих воззрений этого автора полагаем, что предложенная им градация политической иерархии позволяет заглянуть за кулисы публичной политики. Предложенная Виттенбургом-Любеком схема не научная теория. Это метафора. Но, что существенно, «любая метафора, предполагая целеполагание, содержит в себе три содержательных измерения». Это онтология – бытийная система координат. Это аксиология – ценностное измерение, задающее критерии – что хорошо, а что плохо. «И наконец, это процедурное измерение, уровень практик, которое регламентирует, какие действия нужно предпринимать в рамках достижения цели»[49]. На уровне онтологии метафора формулирует ответ на вопрос: зачем нужно предпринимать конкретные действия и к чему они должны привести? На уровне ценностного измерения метафора отвечает на вопрос: как оценивать действия, что можно считать удачей и успехом, а что – провалом, проигрышем, злом? На уровне процедуры звучит ответ на вопрос: что именно должно быть предпринято? При анализе политической ситуации, используя/реконструируя метафору, «мы можем выяснить мотивы и целеполагания сторон даже лучше, чем это представляют себе ее непосредственные участники»[50].
Таким образом, часто именно метафора позволяет понять истинную природу власти. Еще А. Смит определил политику как коллективную деятельность, основанную на разделении труда[51]. Очевидно, что функционал хозяина, игрока или фигуры различен. Последние никогда не видят всей картины целиком и не осведомлены о стратегических замыслах первого. Так что метафора – важный элемент научного анализа.