Елена Очнева – Координация действий (страница 9)

Помолчали. Но видя, что Трофимыч всё не появлялся, а долго стоять в тишине не хотелось, Русик решил развлечься, ответно прицепившись к Вадику:

– И вот почему у нас люди так уверены, что могут спокойно выражать своё мнение по любому не касающемуся их поводу? Что за беспардонность такая? Наш человек, если даже сразу прямо не скажет тебе своё мнение о выбранном тобой стиле, так не удержится и задаст тебе всё-таки наводящий на это вопрос. Ну в крайнем случае, каким-нибудь непослушным нервом лицевым обязательно выдаст своё мнение о твоём наряде. То ли дело в Европе. Там реакция будет всегда совершенно иной. Доброжелательной, что-ли. Хоть эксперимент проводи – оденься, например, как-нибудь наиболее несуразно и до невозможности по-уродски. И они будут тебе улыбаться не смотря ни на что.

Вадик подхватил его мысль, но вдруг развернул её совершенно в другом направлении:

– Ну это, как раз-таки, не потому, что ему нравишься ты, или твой образ, или твоя свобода выбора. А потому что по закону он должен быть толерантным, иначе – тюрьма или штраф невероятных размеров. Лицемеры, одним словом. Но даже лицемерие у них не настоящее, не добровольное, а вынужденное, по закону. И это не в совке ходили строем, как любят утверждать люди, не жившее тогда, но имеющее своё неподтверждённое ничем мнение, а именно в Европе. Попробуй, пойди против течения и получишь все прелести мнимой свободы. И они даже не пробуют, потому что – себе дороже. А со стороны выглядит – как взаимное согласие и счастье. Это же роботы с програмкой внутри. Или, например, попроси у него что-нибудь и он искренне удивился и посмотрит на тебя, как на идиота. Он даже не воспримет просьбы, не понимая почему он должен тебе это давать? Но заботливо объяснить тебе: «Я плачу налоги и ты, друг, можешь обратиться за помощью к государству». Из него всеми способами выживают чувство сострадания и милосердия. И у него больше не остаётся такой функции. Ну не без исключений, конечно.

Наконец, утомивший всех ожидавших его Трофимыч решил, что затаренных им купюр на покупку хватит и решительно пошёл на выход. Он показался во дворе, окинул взглядом отряд и отдал команду:

– Ну-с вперёд, на остановку!

Трофимыч в жизни не испытывал благоговения перед авто и их владельцами, что делало его свободным от предрассудков человеком в его собственных глазах. Но это же, в противовес его мнению, служило дополнительным пожизненным аргументом Тамары в её нападках на мужа в нужный момент: «Все нормальные люди давно взяли кредиты и забыли про пешие туры. Одна я, как пожизненный ишак, таскаю поклажу на себе». И она склоняла в разных категориях свою трагическую долю перед непробиваемым Иваном, хотя точно знала, что уже никогда не осуществится её мечта – сбросить когда-нибудь поклажу в багажник.

Но, не смотря на все аргументы «за», езду на личном транспорте Трофимыч презирал, не признавая с молодости и не выражая солидарность по этому вопросу с абсолютным большинством обывателей. И мнение окружающих по этому поводу его вообще не интересовало. Наличие машины ущемляло бы его свободу. Нормальные люди, как их называла Тамара, брали на машины кредиты, а ему и даром не нужен был ещё и этот ограничитель его пьющей индивидуальности. Он в этом смысле был старшим братом по разуму Вадика, если не принимать во внимание так любимый Вадиком велосипед.

Русик тоже был в некотором роде их последователем, но у него просто не было нужного количества денег для достойной его машины, а «покупать всякий хлам – это вообще последнее дело», поэтому все они дружно вышли за калитку и потопали по направлению к остановке общественного транспорта.

Но Трофимычу сегодня фортило и они всё-таки укатили на презираемом ими транспорте, оседлав машину так вовремя проезжавшего мимо соседа, вызвавшегося подбросить их до автобуса. Трофимыч, с утра успевший перенастроиться на благожелательный лад увидел и в этом хороший знак, сопутствующий успеху всего задуманного им предприятия. Вадик и Русик, не страдавшие таким оптимизмом после вчерашних посиделок, увидели в этом только возможность не тащиться до остановки пешком, учитывая, что день выдался особенно жарким, как впрочем и все предыдущие дни этой жаркой весны.

Пока ждали автобус, молодёжь вела бессмысленные разговоры ни о чём.

– Надеюсь дождя не будет, – открыл тему для дискуссии Иван, наполняя их разговор смыслом и намекая на незащищённый обескрышенный дом. Молодые люди намёка не поняли и бесстыже остались на своей бессмысленной волне.

– А я вот дождя не боюсь, – сказал лысый Русик, находивший повод для гордости в мелочах, так как больше ему по большому счёту и гордиться было нечем.

– А у тебя и нет повода переживать. Твою причёску уже ничем не испортить. Даже если этот дождь – какой-нибудь химический, – сострил неугомонный сегодня Вадик.

– Моя причёска хоть и покинула меня, но по крайней мере не отпугивает людей, как твоя дизайнерская, – продолжил развивать парикмахерскую мысль Русик. Он рисковал нарваться на активное недовольство креативно во все стороны асимметрично подстриженного Вадика, так как Вадика подстригала жена. Этим он чрезвычайно гордился, находя себя очень предприимчивым, заставив обезволенную и обессиленную от его наглости жену обзавестись двумя десятками профессий, не забывая при этом ещё и зарабатывать деньги на официальной работе. «Должны же мы как-то прокормить всю эту нашу ораву» и «не мне же одному ишачить на весь этот табор» – аргументировал он жене, а про себя цинично добавлял: «никуда ты не денешься».

Автобус подъехал вовремя. Они радостно загрузились, моментально забыв о возникших было разногласиях и укатили, не оставив конфликту ни малейшего шанса. Через двадцать минут планомерной тряски автобус, поглотивший их в переполненное чрево, выплюнул их на остановке «Строительный рынок», расположенной на диаметрально противоположной стороне от входа на рынок. Они смиренно потопали по раскалённому тротуару, тянувшемуся вдоль металлического забора, огибавшего рынок по периметру.

Это был тот час весенней жары, когда даже деревья почти перестают отбрасывать тень и солнечный свет заполняет собой всё свободное пространство. Всё кажется неподвижным. Но шевеления всё же были заметны наблюдательному зрителю. Торговцы разнообразной нужной мелочёвкой, мамаши с колясками, мужчины неизвестного назначения на газонах – всё по миллиметру двигалось, преследуя редкую тень, перемещающуюся в сторону восхода. В этой неспешной «суете» шагали, раздражая окружающих, слишком подвижные для создавшейся среды, Русик, Вадик и Трофимыч.

Трофимычу было скучно идти просто так. После нудной поездки ему нужен был хоть какой-нибудь эмоциональный всплеск и он вдруг взял на абордаж спонтанный лотерейный лоток с собравшимися около него праздношатающимися гражданами. Его вдруг посетил приступ человеколюбия и сострадания и потянуло на проповедь ради справедливости и правды. Внезапно ему захотелось объяснить хотя бы паре на его взгляд слабохарактерных и не очень умных участников подобного рода розыгрышей, что они сильно ошибаются, вступая в такие игры с огнём, что силы не равны, соперник снимет с них последние штаны и что – мафия непобедима. К чему он и приступил, не замечая раскрывших от удивления рты Вадика и Русика. Он шёл на откровенный риск, хотя и сам вполне не осозновал зачем он это делает, цепляя разного рода околокриминальные коммерческие структуры. Но его было уже не остановить. Вдобавок к пробудившемуся гуманизму, Ивану захотелось радости и веселья и желательно всеобщего. К тому же он успел с утра принять и не был в состоянии до конца оценить опасность. Поэтому смело декламировал это, мысленно взгромоздя себя на почётную трибуну справедливости.

– Товарищи, не поддавайтесь на провокации продавцов лотерейных билетов, – вступил он уже в открытое противодействие с опешившим от его наглости продавцом лотереи, но вдруг заметил решительные взгляды крепких ребят, как бы случайно прохаживающихся около лотерейного лотка, и, вовремя спохватившись, правильно оценив шансы и вдруг осознав последствия, поменял направление мысли:

– Они хотят утопить вас в роскоши! Одновременно с ним, перехватив эти недружественные взгляды и инициативу, бдительные Вадик и Русик подхватили Трофимыча под руки с обеих сторон и поспешно удалились, унося ноги и Трофимыча в неизвестном направлении. Всё произошло стремительно и разомлевшие на жаре крепкие лотерейные деятели поленились преследовать странноватого неадекватного дядю. В общем для Трофимыча всё прошло благополучно – он получил свою дозу адреналина, не заплатив за это ни рублём, ни предполагаемыми увечьями.

Зайдя за поворот, Русик освободил пленного и многозначительно посмотрел на него. Это был максимум, на который он мог позволить себе пойти по отношению к заметно постаревшему за эти пару минут Трофимычу. Вадик был солидарен с Русиком.

– Ну вы, дядя Ваня, даёте, – процедил сквозь зубы Русик. – Это же известные на всю округу отморозки. Чем думаете вообще?

Вадик полностью его поддерживал:

– Вот-вот.

Трофимыч понял, что сейчас самое время признать свою вину.

– Да сам не знаю, что меня сподвигло. Думаю, что всё-таки жара.

– Ну ладно. Пусть будет так, – не захотел продолжать пустые разборки Русик.