Елена Очнева – Координация действий (страница 6)

– Тёть Том, можно мы хозяина дождёмся? Нужно обсудить план дальнейших действий, заодно и обрадуем его сегодняшними успехами.

Тамара, естественно, всё понимала (она знала о наличие мобильной связи), но решила не обременять себя лишними разглагольствованиями и с удовольствием переложила заботы о ремонте на непонятно чем заслужившего вдруг доверие в её глазах для столь важного дела Трофимыча. А точнее – сбросила всю ответственность на него на случай какой-нибудь неудачи впоследствии. Подстраховалась, так сказать, чтоб не быть крайней. «Чтобы «если что вдруг» было кого потом обвинить, сняв эту гору с себя» – небезосновательно рассудила она. Да и хватит уже, в конце концов, ездить на ней.

– Ну конечно можно. Обсудите. Заодно и обрадуйте, – легко согласилась она, чем вызвала подозрение в недоверчивом к женской лояльности Русике.

– Спасибо, – улыбнулся он.

«Точно выгонит, если опять пить будем» – подумал он, опустив голову и на всякий случай уперев взгляд в землю, чтобы она каким-нибудь образом не прочитала его мысли. В телепатических женских способностях он тоже не сомневался, так как не раз становился свидетелем чьих-то проколов, да и сам был участником таковых, уличаемый какой-нибудь очередной мимолётной «мадамой».

Вадика же, наоборот, в отличие от никем не обременённого Русика, дома слишком ждали и стоило ему только ступить на порог, его тут же взяли бы в оборот жена и четверо детей, не считая пятого в колыбели, но от этого не менее требовательного. Женатый со школьной скамьи, он успел нарожать детей, накомандоваться женой, навоспитываться детей, навоспитываться жену, накомандоваться детьми и т. д. и т. п. по бесконечному сумасшедшему кругу и к тридцати годам устать от этого всего. Но это отнюдь не означало, что он собирался куда-нибудь слинять от них при первой возможности, резонно подозревая, что в итоге всегда будет приходить к такому же многодетному результату, прекрасно зная себя или догадываясь, что именно эти грабли – наилучший путь для него. Он уже его выбрал один раз и отступать от него не находил причин. «А иначе что?» – мысленно вопрошал он. «А зачем вообще тогда что-то?» – повторял он сам себе, как бы убедив себя окончательно в бессмысленности для себя иного варианта существования.

Раньше, в ранней молодости, ещё в период своего становления, он был уверен, что Бог так щедро благословил его детьми, потому что он очень хороший человек, в отличие от всех этих многих остальных и обязательно именно он должен оставить свой многочисленный след на этой земле. С течением лет, повнимательнее всмотревшись в жену, а потом и во взрослеющих детей, он усомнился в своей святости и понял, что не стоит так преувеличивать своей ценности. Вполне возможно и даже скорее всего – если бы у него не было детей, у него появилась бы уйма свободного времени, которое он полностью тратил бы на какие-нибудь привлекательные, но беспросветные грешки. Его постоянно тянуло бы заняться чем попало и у него уже не было бы повода остановиться (такого, как сейчас – жена и дети) и он с привеликим удовольствием дошёл бы до таких гадостей, что может и повесился бы в итоге на ближайшем суку от пустоты или, наоборот, от излишней наполненности разнообразными ужасами, что было бы уже не важно. Вот Бог и оградил его от этих излишков свободного времени, потому что Бог всех любит. И даже вот такого его. И дети для Вадика стали таким вот тормозом, держащим его от его же попыток самоуничтожиться через сомнительные удовольствия. И Бог из милости дал ему детей, чтобы он не опустился до крайних пределов и хоть как-то держал себя в рамочках. Чтобы хоть как-то ослабить пристальное внимание к самому себе, заботиться о ком-то кроме себя, чтобы не потонуть в собственном эгоизме и сохранить хоть как-то человеческие качества. Вот такое благо получил он от Бога для того, чтобы остаться нормальным человеком. Он разложил это в своём сознании по полочкам уже давно и уверенно держался этого курса. И если понадобится рожать ещё – он спокойно примет это, как норму, как благо и даже, как счастье. Поэтому – зачем что-то менять? Ну разве что на один вечер или даже не один, но с обязательным возвратом в семью, иначе эта ненасытная бездна разгула поглотит навсегда.

Короче отдохнуть дома Вадику не светило и он с удовольствием бы остался даже до пятницы, как известный мультперсонаж.

Вся надежда была на вечернего Трофимыча, который оправдал все их ожидания. Его принесло вместе с немного походившим на прохладный ветерком и бутылкой горячительного.

– Прошу к столу, – сострил находчивый Трофимыч, ставя бутыль на табурет прям посреди двора.

Тамара попыталась придать их входившим в традицию пьянкам приличный вид:

– Хоть бы угощал ребят по-человечески. А то – на стульчиках, табуреточках…

Этот их примитивизм бил по её самомнению и задевал, как хозяйку, привыкшую накрывать приличные столы, за которыми бы все были сыты и довольны.

Парни застенчиво молчали, но по большому счёту их устраивал любой вариант пьянки, лишь бы не прогоняли. Они были не привередливы в быту и скромны на чужих территориях и за чужой счёт. Трофимыч тоже торопился начать отдыхать и поэтому ратовал за простоту во всём:

– Любишь ты, Тамара, жизнь людям усложнять. Прям надо тебе обвешивать нас столами всякими, приборами и прочей туфтой. И так нагрузят человека ритуалами всякими, что тошнить его начинает от этого всего, а он всего лишь поесть хотел.

И он посмотрел на ребят, ища их поддержки. Они потупившись скромно молчали. Им по-прежнему было всё равно, лишь бы поскорее включился зелёный свет Томиного одобрения их застолья. Тома своеобразно согласилась:

– Ой, да делайте вы, что хотите. Ешьте, только не нажирайтесь.

Русик, смекнув, что обстановка накаляется, попытался остановить надвигавшуюся суету:

– Тёть Том, не обижайтесь, пожалуйста, на нас. Нам и правда без разницы – мы хоть стоя, хоть лёжа на полу… Лишь бы вас не напрягать.

Трофимыч смягчился:

– Нет, в свиней тоже, конечно, превращаться не надо, это уже лишнее. Состояния лёжа я лично не планирую. Сегодня.

И Тамаре, не любившей расхождения слов с делом, пришлось приблизить фразу мужа к реальности вторым табуретом и тарелками.

– Может всё-таки в дом зайдёте? – уточнила ещё раз, но уже не слишком настойчиво Тома, Трофимыч округлил на них глаза и сообразительные и тактичные ребята резонно отказались.

Пока Тамара готовила закуску, нетерпеливый в такие моменты Трофимыч комментировал:

– Подождё-о-о-о-ом. Сейчас Томочка порежет колбасу на бесконечное число полупрозрачных кусочков. Этому искусству не научит кулинария и даже эстетичное восприятие действительности утончённой натуры, а исключительно – пережитые голодные девяностые годы, когда каждый кусочек еды делился на бесконечное число ещё меньших кусочков и растягивался во времени его потребления также до бесконечности.

Тут Тома не стала ни спорить, ни тем более шутить. Голодные девяностые тяжестью лежали на её сердце до сих пор. Тогда она бралась за любую грязную работу лишь бы выжить не как-то там метафорически, а вполне реально. Именно на её плечах оказались дети и непросыхающий, а периодически ещё и грозящий покончить с собой Трофимыч (как сделало немалое количество сограждан в то «весёлое и свободное», как говорят некоторые «недоумки от культуры», время) и миллион других мелких и крупных забот. И она вытащила это на себе, но забыть того ужаса так и не могла. И отнюдь не от жадности, а чисто машинально до сих пор мелко крошила эту колбасу и до сих пор не понимала – как можно выбрасывать еду на помойку.

– Не стесняйтесь, кушайте мальчишки. И ты, комментатор, жри давай. А то завтра я твою угасшую жизнерадостность комментировать буду, как бы ты не сопротивлялся, – проявляла гостеприимство Тома, отправляя последнее замечание, естественно, к мужу.

Трофимыч не стал встречно поддевать Тамару одной из своих проверенных на ней не раз шуточкой, потому что родные люди, как объяснял это себе Трофимыч, могут и должны терпеть друг от друга всё что угодно, по крайне мере – при посторонних. Но вслух он предпочёл процитировать где-то в дебрях телевидения недавно услышанную фразу:

– А знаешь, Томочка, слова «кушать» нет в русском языке. Слишком уж не благозвучно оно звучит. Как-то по-плебейски.

– Ну поэтому я тебе и говорю – «жри» и не отношу к тебе неблагозвучных слов, раз ты у нас тут один такой грамотный. Аристократам – аристократово.

Теперь пришла очередь Томы внести коррективы в нововведения современного языковедения:

– А вообще, если в русском языке нет такого слова «кушать», то в каком тогда оно есть? На каком тогда языке мы все разговариваем? В его русском языке нет слова «кушать»! И слова «блудницы», наверное, нет в твоём русском языке?! Доказать обратное? Хотя вот уж это тебе доказывать не надо! Ты сам это не раз доказывал…

Оживив, таким образом, начало ежевечернего банкета, Тома с чувством выполненного долга сервировщика и тамады, удалилась.

Трофимычу некогда было оспаривать первенство в семье, он и так уже слишком долго ждал, когда Тома их покинет и останавливать и возвращать её опять своими безрезультатными комментариями «великодушно» не стал.

Вчерашний вечер по многочисленным просьбам немногочисленных участниов повторился. По стране катилось время политических дебатов. Время поднятия ширм и снятия масок. Инстинктивно Трофимыч заговорил о политике. И по этому поводу ему было, что сказать молодёжи и возразить правительству. Как практически любой подвыпивший мужчина, он был в курсе всего и во всём разбирался. Впрочем, характеристики известных лиц не отличались оригинальностью: