Елена Очнева – Координация действий (страница 3)

– По пятьдесят? – хотя пахло совсем не пятьюдесятью; и от Ивана Трофимовича – тоже. Ещё с утра он вдруг осознал плюсы Томиного настойчивого совета остаться дома и твёрдо решил: не пропадать же так удачно образовавшемуся вдруг неожиданному выходному дню и не тонуть же в трезвости теперь даже обрадовавшемуся такому событию Ивану. Когда он успел выпить не мог бы сказать никто, вроде бы он всегда был на виду, но у профессионала – во всём всегда успех.

Хорошему человеку, как всегда, не отказали и тяжёлый рабочий день перетёк в опьяняющий вечер. А тридцать градусов по Цельсию перетекли в сорок градусов по Менделееву.

Ввиду непонимания уровня серьёзности или раздолбайства собеседников и из желания поподробнее узнать их жизненные ориентиры, Трофимыч, ради ближайшего знакомства, плавно повёл разговор о нравственности. Нужно было узнать склонности и приоритеты людей, вошедших в твой дом, пусть и ненадолго, поближе. Поэтому он направил беседу в нужное ему корыстное русло. Он произнёс вводную часть, состоявшую из затёртых банальностей о современных нравах, коснулся повального хамства, не забыл упомянуть расхлябанность молодёжи, пытаясь нащупать точки, которые могли бы задеть и вскрыть их взгляды на окружающий мир. Да и вообще не мешало узнать – чем они дышат. Соседство до конца не проясняло обстановку, требовался личный контакт. Они хоть и были соседями, но напрямую знакомы не были, просто находились друг от друга в многолетней зоне видимости, жили годами недалеко друг от друга, ежедневно здоровались, даже за руку, и за все эти годы ничего плохого друг другу не сделали и даже не сказали. Теперь в селе, как и в городе, все стали взаимнолицемерны и понять, что из себя на самом деле представляет человек, стало крайне затруднительно. Воспитанные скрытные и непроницаемые люди. Это вам не прошлый отсталый век, где люди знали с кем живут рядом и откуда можно было ждать опасности.

Ребята, непонимающие к чему всё это, упорно молчали. И только практичный и привыкший рекламировать комфорт, в силу профессиональной необходимости строителя – отделочника, Вадик вдруг, как бы распознав родные знакомые понятия (да и выпитое начало доходить до сознания), рьяно и даже с некоторым удовольствием подключился к рассуждениям и внёс свою своеобразную лепту в понимание нравственных норм:

– А я вот считаю, что нравственность человека напрямую зависит от окружающего его быта. Снаружи красиво – и внутри человека красота. Как говорится в одном известном выражении, к сожалению не помню дословно, но кажется так – что выражают глаза человека, то и происходит в его душе. Да. Именно так. Внешнее отражает внутреннее. Даже комфорт и эстетичность туалета влияет на повседневное настроение. Я бы даже сказал – особенно влияет.

От таких загибов мыслей собеседника Трофимыч поперхнулся, но заинтересованный актуальной во все времена темой быстро пришёл в себя и активно поддержал обсуждение нового направления, обнаружившегося вдруг во вроде бы давно затёртой проблематике:

– То-то я думаю, что же меня так всю жизнь кидает – от культуры к раздолбайству и обратно. Оказывается всё дело в сортире. Какие, однако, метаморфозы уготовила мне жизнь: жил двадцать лет в квартире с удобствами, потом в село переехал, ходил на мороз, потом – оборудовал туалет в доме. И только сейчас, после того, как ты мне глаза открыл, понимаю, как я коренным образом менялся с каждой сменой сортира – то сволочь и быдло, а то – культурный человек.

– Да? – радостно воскликнул наивный не по годам, не заподозривший подвоха и принявший всё за чистую монету Вадик. А вообще, он просто воодушевился от того, что хоть кто-то в кои-то веки просто согласился с ним, потешив его самолюбие, – Ну вот видишь. О чем я и говорю.

Но Трофимыч не позволил ему долго радоваться:

– Ну конечно же – нет! Это сарказм, Вадя.

Но почти не облажавшийся Вадя не сдавался, это было не в его правилах:

– Но согласитесь – человек, ходящий в туалет на мороз не может думать о высоком. Ему не до красоты. Он озабочен бытом. Ему было бы только, что пожрать.

– Да что же вы всё время мозг с противоположным органом-то связываете? – наигранно сокрушался Трофимыч, потому что знал все эти размышления наизусть. – Для них показатель культуры – это всего лишь тёплый сортир. Эээх, молодёжь! Надо же понимать разницу между материальным достатком и культурой! Ну мы же не свиньи, наверно, чтоб постоянно в корыто смотреть.

– Но ведь если человек голоден, то не сможет он оторвать взгляд от корыта и перенаправить его в небо. У голодного сила воли слабеет и не остаётся у него сил на борьбу.

– Всё как раз наоборот – именно от ожирения слабеет человек, – возразил компетентный Трофимыч. – За копейку удавится, какая уже там культура… Вот я тут недавно с начальником, далеко не бедным человеком, обсудил насущную проблему…

И Трофимыч пересказал свой недавний диалог с начальником, который упорно отмалчивался по поводу последнего нереального роста цен на всё и вся, чтобы вдруг не расчувствоваться и вдруг не повысить по глупости зарплату работникам. Трофимыч же недавно всё-таки попытался убедить шефа в бессовестности такого подхода, но тщетно. То ли напора ему не хватало, то ли начальнику – совести.

– Может быть пора уже и зарплату нам повысить, учитывая дикую инфляцию? – вопрошал начальника прямолинейный Трофимыч.

Но шефа было не взять голыми фактами. Судя по его рассуждениям, он был подкован в аргументации. А может даже не спал ночами в поисках её, судя по приводимым им выкладкам. Он пустился в пространные объяснения:

– Согласно последним наблюдениям и даже почти научным, время в последнее время (хе-хе, простите за каламбур) дичайше ускорилось и в сутках уже не двадцать четыре часа, а гораздо меньше. А следовательно и рабочий день ваш сократился и работаете вы теперь гораздо меньше, чем раньше и чем вам кажется. Соответственно и зарплата ваша не уменьшилась в результате инфляции, а даже скорее выросла из-за непроизвольного сокращения рабочего дня. А если учесть, что и питаться теперь нужно реже, чем раньше по той же причине скоротечности и одежда снашивается медленнее, то расходы ваши даже сократились. Короче, сплошные плюсы. Так что иди, Иван, и не морочь мне мою уставшую от забот о вас же голову.

– Но я не питаюсь меньше, – пробовал возразить обессиленный от нехватки аргументов и воздуха от возмущения наглостью начальника Иван, – Я, может быть, ем даже больше из-за переживаний.

– А вот это уже, Иван, твои личные проблемы, – резюмировал непробиваемый на жалость шеф и отошёл подальше от назойливого Трофимыча, подозревая, что тот так просто не отстанет и надо брать инициативу по прерыванию диалога в свои бесстыжие руки.

Походив немного по периметру цеха в попытках устранить дискомфорт, создаваемый пробудившейся совестью, который он принял за последствия от съеденных уличных беляшей, шеф опять приблизился к Ивану и добил:

– И вообще – кто ты, чтобы нарушать порядок в нашем болоте?

Он всегда очень пёкся о том, чтобы никакие взбалтывания и тому подобные встряски не мешали плесневеть его спокойствию.

– Вот так вот меня шеф и отшил, – заключил взгрустнувший Трофимыч, – Так что жирея, Вадик, люди становятся бесчувственны и к чьей-то боли и к какой бы то ни было красоте.

Немного помолчав и обдумав всё сказанное, он добавил, отправившись в пространные рассуждения о насущном предмете:

– Хотя может ты и прав и в этом действительно что-то есть. Вот, если взять моего соседа, мурло ещё то с дешёвыми понтами. Сам на лексусе ездит, а жена и дети в сортир на мороз ходят. Это что получается – нет комфорта и нравственности появиться неоткуда? Но ведь нет же! Просто он – такая сволочь, сам по себе, не зависимо от окружающих факторов. Да ты его хоть в какую красоту помести, он и там сумеет себя выставить красивее всех, рисануться и выгоду извлечь. И что он от этой всей видимости культурнее что-ли станет? Нет. Просто самомнение у человека. Достоин он, видите-ли, лучшего, чем остальные. При чём здесь, объясните мне, сортиры? И почему после этого, объясните мне, моё мнение о нём должно совпадать с его самомнением?

Тамара, появившаяся в окне, попыталась угомонить его рвение:

– Нашёл застольный разговор. Слушать противно. Меняйте уже эту около туалетную тему.

Трофимыч рискнул шикануть перед молодёжью своей неограниченной властью над женой и выдал хамоватое, но смелое:

– Томочка, вообще-то здесь разговаривают мужчины.

Тома чуть не рассмеялась от такой неожиданной смелости, но вовремя сдержалась (в своих корыстных интересах), решив поддержать авторитет мужа в глазах новоявленных работников, чтобы они, заметив слабохарактерность и незначительность хозяина, не начали бы халтурить:

– Ну извините, не разобралась сразу, – и как бы послушно скрылась из вида.

И Трофимыч, одухотворённый быстрой победой над женой, хотел было продолжить свои пространные размышления о массовости бескультурия. Но тут Русик, услышавший в начале опуса Трофимыча название известного брэнда от зарубежного автопрома, уже не смог нормально воспринимать дальнейшую речь, так как фанател от «крутых тачек», воспользовался моментом семейного разлада и именно на них и решил перевести тему с уже поднадоевшей всем нравоучительной беседы, как бы одновременно и угождая Тамаре, успев просечь, кто в этом доме хозяин: