Елена Очнева – Дети вселенной (страница 4)

Она могла, молча пройдя мимо Мити, укатить с Толей. Иногда, игнорируя ожидания Толи, она осёдлывала Митю, тут же начинавшего неутомимо блеять ей высокопарные комплименты, которые были навсегда заучены им ещё в период его ухаживаний за бывшей женой. Это происходило в те далёкие времена, когда молодые люди интересовались классической литературой и, особенно, поэзией хотя бы в целях «съёма тёлок», или как там это у них тогда высокопарно называлось.

И хотя он уже не слишком чётко помнил то далёкое время, но, не смотря на это, настоял, чтобы Иночка звала его просто Митя, как бы намекая о нестареющей душе. О душе вообще он вспоминал только в контексте сравнения себя с молодой по его меркам Иной. Других её предназначений он у себя не предполагал. Но и стареющее тело своё, которое он раз и навсегда представил соответствующим молодости души, он не списывал со счетов и поэтому не прятал. Короче, он не был в этом смысле знаменитым «глупым пИнгвином», а был просто глупым.

У Ины, с её стороны, были свои заморочки. Чтобы перешагнуть через барьер почитания старости и называть старика – Митей, нужна была некоторая степень отчаяния и даже не малая. Инесса в своей жалости к себе уже достигла этой грани. И ей, в общем-то, уже было всё равно, как его называть. Выданная замуж отцом, не видевшим в романтике никакого практического для его дочери смысла, и тем самым лишённая в молодости даже примитивных ухаживаний, не говоря уже о таком изысканном словестном винтаже, она млела от осознания своей способности вызывать хоть в ком-то эти высокопарные фразы о высоких чувствах. Жажда романтических полётов, неутолённая с молодости, вынуждена была утоляться этим суррогатом пусть и выстреливающих во все времена в женские сердца фраз, но произносимых дряблым заискивающим стариковским голоском, что само по себе действует угнетающе, если только они не произносятся любимой всю жизнь старушке её стариком. Но на Инессу это не действовало угнетающе, так как во всех своих историях угнетателем в конечном итоге оказывалась она сама и это её грело.

Встречая эту парочку, идущую по вечерам в сторону Ининого дома, доброжелательные односельчане, благодушно улыбаясь, здоровались. Но покидая зону слышимости, говорили сочувственно, но не без злорадства:

– С кем только у нас женщины не спят.

На полдороги Ина вдруг прощалась с недоумевающим, но пока не имеющим прав качать права Митей, вероятно, чтобы не светить его лишний раз перед излишне любопытствующими во все времена соседями. На прощанье он, не теряя необъяснимого старческого оптимизма, заигрывая, говорил ей:

– Приснись мне, красавица.

Она имела наглость обещать ему это. После чего они расходились: он – довольный собой, она – довольная тем, что расходились. Дома она предпочитала отдыхать от надоедавшего за день флирта.

Но она никому из них не снилась. И никто из «гномов» не снился ей. Тем самым опровергалась широко растиражированная, но не оправдывающая себя известная мысль о том, что, если человек снится нам, то он о нас думает. И как это было бы ужасно, если бы нам снились все, кто о нас думает. Если бы все, ненавидящие нас или наоборот, любящие какой-то своей странной и порой извращённой якобы любовью, снились нам по ночам, то страшно было бы и спать ложиться. Фильмы ужасов было бы смотреть безопасней для психики, чем подобные сновидения.

Одно время к Инессе назойливо приставал недоросток с не вызывающим доверие и не располагающим к себе именем – Адик, унифицированным, как это было ни странно, от – Адам. Несмотря на громкое имя, этот Адам был ничем не примечателен, кроме вызывающей манеры громогласно смеяться над несмешными собственными плоскими шутками, разбрасывая вокруг себя слюну и бактерии. «Вероятно, именно такой смех принято считать заразительным» – глядя в разверзшуюся пасть и морщась отмечала про себя привыкшая во всем искать негатив Инесса. Неутомимый инициативный Адам, видя вялую реакцию Ины на его остроты, заикаясь и картавя принимался объяснять ей «в чём тут соль», чем ещё более вгонял её в ступор. Она изначально была уверенна, что его страшноватое имя Адик было образованно от ужасающего для неё и большинства жителей страны – Адольф, несмотря на отсутствие непременных при таком повороте недоделанных усиков и пришибленный чёлки. И эта уверенность ещё более усугубляла ситуацию с её к нему отношением и даже, более того, влияла на него коренным образом.

Не спасало ситуацию и его абсолютное несоответствие «оригиналу» ярко выраженным слабоволием, которое катастрофически раздражало нервически настроенную по отношению к жизни Инессу. Оно проявлялось во всех его невыразительных действиях, невнятной речи, противоречащей нормальному здоровому мужчине стеснительности, от которой он даже иногда краснел, чем доводил её до белого каления. Глядя на него, она, не без свойственной ей язвительности, представляла, что он стеснительно простоял всю жизнь перед «нужными кабинетами» так и не решившись в них войти, чтобы хоть как-то состояться или хотя бы не опуститься до его нынешнего далеко не высокого уровня.

И всё-таки всё это наводило Ину на определённого рода размышления. К примеру – ей было не понятно – о чём думали его родители, называя его таким колоритным именем? Их выбор был глубоко подозрителен и неизвестно в таком случае, на основе какой идеологии они его воспитывали, учитывая такие их предпочтения. И вся его безобидность могла оказаться напускной и легко испариться при первой же провокации, раскрыв его истинное нутро. В общем, Инесса не могла перебороть в себе генетическое отвращение к этому имени. И это была та исключительная ситуация, когда она отказывала кому-то в общении по нравственным причинам. И, если судить даже по не особенно принципиальной Ине, становилось очевидно, что Адольфы в этой стране не приживутся, несмотря ни на чьи старания и провокации. А когда вдруг выяснилось, что к Адольфу Адик никакого отношения не имеет, то было уже слишком поздно и Инессу уже было не переубедить.

К тому же, как и большинство людей, Адик не был готов взять всю вину или ответственность за свою жизнь на себя одного и с удовольствием, при каждом случае, искал крайних. По его версии, именно не без помощи благодушно настроенного к нему окружения, он и превратился из первого человека в последнего. Родители, называя его Адам, мечтали о форварде, друзья, переименовав его в Адик, поспособствовали превращению его жизни в мини-ад. Он лично в этом превращении в своей судьбе виноватым себя не считал, а формулировал это просто: «накаркали».

И Адик, живя в этом аду, при каждой встрече, тем не менее, обещал построить для них с Иной их общий рай. Но убедить её он уже не мог, как и никогда никого и не в чём. Рай он не мог построить даже для себя самого. А для неё с ним это, тем более, было невозможно. «Раз уж изначально не сложилось, то и продолжать не стоит» – была абсолютно убеждена Ина. Она, как человек никого обычно от себя не отталкивающий и воспринимающий людей со всеми их изъянами и заскоками целиком («это вообще их проблемы, а не мои» – компетентно комментировала она), не простила ему выдуманного ей же самой нового имени – Адольф. Она не могла никоим образом переступить через твёрдые убеждения, выстраданные многомиллионным народом, переданные ей генетически и впитанные ею с ранних лет. Не то чтобы она кого-то не простила, но терпеть около себя Адольфа было выше её сил. И потому это был редчайший случай в её практике, когда никакие выгоды не смогли перевесить в ней голос совести. И у неё, оказывается, были свои принципы!

Как Инесса насобирала на такой небольшой площади села такое количество малогабаритных мужчин остаётся только догадываться, но притягивающийся к ней такого рода не довыросший контингент, имел обыкновение прилипать надолго и держался крепко.

Очередной немного не выросший гражданин имел обыкновение поджидать её за определённым поворотом по пути домой. Он настолько сросся в её голове с этим поворотом, что она уже не представляла одного без другого. Алик улыбался издалека своей с недостающими зубами улыбкой и так же издалека начинал разговор на любимую Инессой тему – строительство будущего Ининого большого дома, который когда-нибудь же должен был у неё появиться, несмотря на все окружающие её обстоятельства, ничем не намекающие на изменение к лучшему. По крайней мере, так ей нравилось думать. Возможно, даже их общего дома, как нравилось думать Алику, но о чём Ина, по задумке Алика, пока не должна была догадываться – пусть будет сюрприз.

Алик был пьющим строителем, то есть человеком с нехилым полётом фантазии в области архитектуры, но аргументируемой знанием предмета. Он, например, с лёгкостью мог составить смету на дом, которая вполне бы устроила заказчика. И, как говорится, – «не важно, что потом», когда в реальности оказывалось, что деньги заканчивались раньше, чем строительство. Досадное несовпадение, преследующее его всю жизнь. И его выбитые недостающие зубы были как-бы немыми свидетелями, что Алик был далёк либо от математики, либо от порядочности. Но подобные мелочи не останавливали этого «романтика от стройки» и он настойчиво продолжал терять зубы при возникающих противоречиях с теряющими терпение заказчиками.