Елена Очнева – Дети вселенной (страница 5)

– Я стёр зубы в результате трений с не очень умными клиентами, – любил отшучиваться Алик, пытаясь сгладить недопонимание, но, как правило, только вызывая тем самым недоверие к своей и без того неоднозначной личности.

Сроки строительства будущего Ининого дома были настолько не определены, что простирались вплоть до бесконечности, но это не могло быть причиной не обсуждать это уже сейчас. Инесса не в силах была не верить в свой будущий дом. Алик не в силах был ей противоречить. Её неизученные чары уже во всю свою нечистую силу действовали в нём. Поэтому он верил даже в придуманную ею двухэтажность дома. Он верил в глубину её глаз, не зная их цвета, потому что всегда выключался из реальности раньше, чем успевал их рассмотреть. Он поверил бы даже в себя, если бы она хоть раз в разговоре задала бы ему вопрос, касающийся лично его самого. Например – как он дошёл до такой жизни? Или, хотя бы, – как он дошёл вчера до дома? Но нет, Инесса никогда не переключалась на подобие заботы о ближнем. И может и к лучшему, что она не подвергала его таким излишним рискам. Как у человека временами глубоко пьющего у Алика была впечатлительная натура, оборудованная слабым сердцем, которое радовалось, когда люди не смущали его своими ни к чему хорошему не ведущими вопросами. А вопросы о прошлом пьющего человека никогда не ведут ни к чему хорошему. Ина не имела обыкновения интересоваться кем-то, кроме себя, тем самым, в данном случае неосознанно проявляя человеколюбие. И более того, смотрела с удивлением, переходящим иногда в отвращение, если человек вовремя не затыкался, навязчиво ведя тему о себе.

Особое возбуждение в их диком разговоре вызывало обдумывание мелочей, смакование подробностей, обсасывание конкретики будущей стройки – вполне себе макет известных отношений мужчины и женщины. Эту женщину такой макет вполне устраивал, по крайней мере, с этим мужчиной. Этот мужчина должен был довольствоваться только таким макетом. Диалог достигал своего пика и оба удовлетворённые расходились по домам.

Как то, в очередной раз подойдя к её дому, немного обнаглевший от удачного планирования их «совместных воздушных хором» и не надеясь на её добровольное приглашение, Алик решил напроситься в гости сам:

– Как насчёт совместного, например, чая?

У неё в голове места для чая не было. Поэтому начался взаимный обмен любезностями, с личными непересекающимися друг с другом целями.

– Ты извини, – как-бы извинилась Ина, – я тебя к себе, пожалуй, не приглашу («никогда» – добавила про себя). Там такое безремонтье. Неподготовленному взгляду труднопереносимый вид, – импровизируя на ходу решила прикинуться она гостеприимной, но заботливой об эстетических чувствах предполагаемого гостя радушной хозяйкой.

Но от осмелевшего Алика теперь не так-то просто было избавиться. Он был настроен на успех, успев принять предварительно грамм двести:

– Не переживай и не преувеличивай. Я же самый непредвзятый гость, чистый и благородный, как граф после бани. И от меня не изойдёт никакой грязи, – ещё и шутил он.

«Какая гадость» – подумала она, но привыкшая к тому, что все её поклонники были с придурью, она не моргнув, а просто синхронно его шутке улыбнувшись, продолжила выслушивать его лингвистические шедевры.

– … о недостатках твоего дома не только промолчу, но даже их не замечу, поскольку желаю тебе исключительно добра.

Радушная хозяйка начала потихоньку раздражаться от такой незапланированной настойчивости:

– Ты, конечно, крепкий парень. Я не сомневаюсь ни секунды в твоей стальной воле и выдержке, но пару нехороших замечаний в адрес моей скромной обители из тебя непроизвольно вырваться смогут. Возможно, даже просто чисто из профессиональных соображений. А критика мне сейчас вообще ни к чему. И без того моё хорошее настроение погрязло в болоте чужих отвратительных мнений людей, искренне желающих мне добра. Так что – пока, – вдруг выдала она мысль, ещё не совсем осознанную до конца даже ей самой, но, неожиданно, понемногу начиная анализировать напряжённую обстановку в мнениях о ней односельчан, через призму настойчивого мнения подруги Веры (ниже о ней будет изложено подробнее) о том, что скоро в неё точно все начнут тыкать пальцем, если она не прекратит свои неконтролируемые бл… ские выпады во все различные стороны. Вера не видела причин быть с ней тактичной и называла это искренностью настоящей дружбы. Но в тот момент это было как-бы ещё только предположение, далёкое от реальности, просто отразившее Инино сиюминутное упадническое настроение. И, увлечённая этой внезапной догадкой, она молча ушла.

Каждый раз после расставания Алик на время застывал, прилипнув взглядом к удаляющимся обожаемым формам.

– Какая ж…, – долетела в этот раз до его слуха пошлая банальность. Замечание сделал его соратник по сжиганию времени и себя, подошедший вдруг так не вовремя. И пророчески добавил:

– Даже не старайся. Не к тебе она её носит.

Как было замечено ранее, конкуренция в завоевании Инессиного ветреного неверного сердца была не шуточная. Внутреннее напряжение конкурентов постоянно росло. Даже пробовать шутить с кем-то из них на тему невозможности ответных чувств было опасно. Уверенность в своей необходимости для Инессы вжилась в каждого из них. Говоря современными терминами некоторых убеждённых в своей компетентности во всех вопросах неадекватных граждан – создавалось однозначное впечатление, что она всех их чипировала. И в эти самые чипы, видимо, была внедрена программка, направленная на устранение внешних вредных вирусов, создающих помехи в достижении этой цели.

Удар пришёлся зловредному другу и одновременно, как это чаще всего бывает, завистнику в глаз. Друг дружески поддержал и ответил взаимностью. Первый потерянный Аликом зуб не на профессиональной почве, а в благородной борьбе за любовь, отлетел в дорожную пыль. В темнеющем переулке загорелся ещё один фонарь под глазом друга, превышая нормы запланированной освещённости улиц и противореча жалобам сельчан в администрацию о недостаточном количестве фонарей в селе.

Ни в чём неповинная Ина, как всегда в разгар военных действий, вызванных ею, уже была дома и никому не желала зла. Как, впрочем, и добра. Никаких претензий к ней, как обычно, быть не могло.

Кеша, Валя и Виталя

Одним из ярких представителей популяции, роящейся вокруг Ины, несмотря на его перманентную бледность, был тихий алкоголик Иннокентий из близлежащих окрестностей – высокий, очень худой, почти прозрачный. Своей худобой он каждый раз как-бы угрожал внезапно раствориться в плотном воздухе магазина, но тем не менее, планомерно и бесстрашно приходил туда изо дня в день. Когда он находился рядом с Иной, он пылал и возникала вероятность его полного самоуничтожения в результате возгорания алкогольных паров, пропитывающих его насквозь. Таким образом, около него всегда витало ощущение как-будто что-то постоянно угрожает его дальнейшему существованию. Но это ни у кого не вызывало особых эмоций, по той причине, что никому до него не было никакого дела. Что, впрочем, его абсолютно не расстраивало, потому что – «и до всех людей вообще никому нет никакого дела». А он искренне считал себя человеком, «как все» и это делало его ещё более незаметным в одинаковости толпы, а значит и недосягаемым для общественного мнения, которое интересуют только чем-либо выдающиеся индивидуумы и которое звучит особенно громко в сельской тишине. И, следовательно, он мог и дальше чувствовать себя комфортно, наедине со своим алкоголизмом в своей абсолютной незаметности.

Приходил он тихо, как призрак, просто материализовывался в любом свободном пространстве возле Ины, и так же тихо исчезал, вызывая сомнения в том, что когда-то ещё удастся его где-то встретить, и навевая мысли, что он растворился без остатка, полностью и навсегда. Подходил он к ней без выдумывания каких-либо хитрых причин, смотрел прямо, говорил тихо. Он был абсолютно аномально не обидчив. От него можно было отвернуться в любой момент разговора, тем самым, окончив аудиенцию и не заботясь о его подогреваемых ежедневным алкоголем в одиночестве чувствах. И не надо было даже сомневаться, что завтра он обязательно вернётся с ещё большим энтузиазмом, если этот ещё больший энтузиазм вообще был возможен. Он, так же тихо, как приходил, проговаривал ей в спину очередное уверение в своей поддержке не только «если что», но и «в любое время дня и ночи», брал с витрины обязательную бутылку алкоголя подешевле, потому что, как известно в определённых кругах, – «всё из одной бочки», а он «себя обмануть ни в коем случае не даст, потому что не дурак», и исчезал, оправдавшись фразой: «дела не терпят отлагательств». Ина понимающе кивала, как-бы заражаясь на время его тактичностью. И действительно, от времён его «до алкогольной» жизни в него намертво въелась эта тактичность и именно это в нём ценила Иночка, вообще-то не склонная копить в себе положительные качества, но, однако, замечавшая их в других людях, особенно, если эти качества были направлены на неё.

Ина не могла относиться к Кеше всерьёз, не понимая, где он брал деньги, но они явно у него были, где-то же он их брал и нельзя было сказать, что мало брал по её меркам, потому что одет он был всегда прилично и в магазинной долговой тетрадке ни разу замечен не был. А это было основной привлекающей Ину чертой в людях. За это можно было многое простить им или даже просто не заметить. К тому же он был без требований и претензий – самый удобный человек из всех её обожателей.