Елена Москвичёва – Новороссийский романс (страница 3)
Поначалу забастовка протекала мирно. Но 19 июля администрации дорог удалось отправить один из поездов в сопровождении военных. Павел Смородин, наряду с остальными принимавший участие в стачке, был оповещён об этом забежавшим к нему товарищем – слесарем Игнатом из мастерских. Оба молодых железнодорожника опрометью бросились к путям. Подбежавшая к калитке побледневшая Мотя встревоженно смотрела им вслед.
– Наши уже там, – задыхаясь от волнения и быстрого бега, сообщил Игнат. – Собираются на горке, чтобы не пропустить почтовый.
– А кто машинист? – поинтересовался Смородин.
– Чужой, – кратко ответил слесарь. – Наши бы никто не пошёл.
Небольшой взгорок, по которому шли рельсы, находился совсем недалеко от вокзала и использовался для быстрого формирования составов. Там уже находилось значительное количество людей. И Павел быстро определил, что здесь не только работники Владикавказской железной дороги. Поддержать забастовщиков пришли цементники и портовики.
– Занимай рельсы! – послышался призыв.
И рабочие дружно придвинулись к путям. Со стороны вокзала медленно двигался почтовый поезд.
– Не поедет он по людям! – крикнул кто-то из толпы. – Не возьмёт грех на душу.
Павел обратил внимание, что среди рабочих есть женщины и даже дети. Видно, не захотели отпускать отцов и мужей, предчувствуя опасность. Понадеялись, что их присутствие остановит расправу. Со стороны города расположилась казачья сотня под командованием жандармского ротмистра Мальдонато.
– А вот и Евграф Фёдорович с казачками пожаловал, – процедил сквозь зубы слесарь железнодорожных мастерских Зеленя.
Павел хорошо знал, что Зеленя, хотя и из рабочих, но самый настоящий революционер. Умел он убеждать товарищей и зажигать их на бескомпромиссную борьбу. Машинист почтового поезда, как и ожидалось, по людям ехать не стал, остановил паровоз у стрелки.
– Требую немедленно разойтись и не препятствовать продвижению поезда, – громко обратился к забастовщикам Мальдонато.
– Ага, ждите, не для того приходили, чтобы расходиться, – послышалось в толпе.
Выждав несколько минут, жандармский ротмистр дал приказ казакам разогнать народ. Сотня ринулась на горку с гиком намётом. То есть, поскакала галопом с устрашающими вскриками, оказывая не только физическое, но и психологическое давление на собравшихся. Те, кто сидел и лежал на путях, мгновенно вскочили, люди дружно хлынули врассыпную. Казалось бы, цель достигнута, и путь свободен. Но не тут-то было. Не успела казачья сотня спуститься с горки, как народ вновь потянулся к путям. На этот раз мужчины решили принять удар на себя, оставив женщин и детей в сторонке. Там уже слышались тихие причитания и испуганный плач.
– Неужто стрелять начнут? – встревоженно спросил Игнат Павла, не отрывая взгляда от казаков.
Кроме шашек, сейчас вложенных в ножны, у каждого из подручных Мальдонато имелось ружьё.
– Чую, будет у нас своё Кровавое воскресенье, – произнёс стоявший рядом крупный рабочий, похожий на портового грузчика. – Казакам кровь пролить что воды попить.
– Не решатся, – отозвался пожилой кузнец с Мефодиевки. – Народу-то, поди, тыщи две пришло.
– Не меньше тысячи, это точно, – воспрянув духом, подтвердил Игнат.
– Да только у них ружья и шашки, а мы с голыми руками, – огорчённо произнес Павел Смородин. – Оружие-то после демонстрации вернули владельцам, а зря. Очень бы оно сейчас нам пригодилось.
– Если не разойдётесь мирно, дам приказ стрелять, – в громком командном голосе ротмистра звучала неприкрытая угроза.
– Не посмеет, пугает понапрасну, – зашептались те, кто стоял на рельсах.
– Последнее предупреждение, – обратился к примолкшей толпе Мальдонато. – Больше повторять не буду. Если не разойдётесь, стреляем один раз в воздух, а потом по нарушителям, заблокировавшим железнодорожные пути. Вы препятствуете нормальной работе станции. И не жалуйтесь потом, что вас не предупреждали. На поводу у вас идти никто не станет.
Впоследствии жандармский ротмистр Евграф Фёдорович Мальдонато утверждал, что его сотня подверглась обстрелу со стороны спрятавшихся в укрытии революционеров. Мол, именно эти скрытые провокаторы застрелили одного из казаков и вынудили сотню открыть ответный огонь.
Но Павел Смородин мог бы поклясться, что никаких одиночных револьверных выстрелов он и слыхом не слыхал. Зато вместе с остальными прекрасно расслышал дружный предупредительный залп из казачьих ружей. Народ на путях застыл, всё ещё не веря в предстоящее смертоубийство. Но ротмистр Мальдонато был полон решимости идти до конца. Да и казакам эта канитель уже изрядно надоела. Они прекрасно понимали, что уговорами бунтовщиков не взять, требуются жёсткие и крутые меры. Кое-кто из них предпочёл бы использовать для разгона хлёсткие, но не смертельные нагайки. Но людей на горке было слишком много.
И по команде Мальдонато казачья сотня произвела залп по собравшимся на рельсах рабочим. Павел с ужасом и всё ещё не веря своим глазам увидел, как вокруг с криками начали падать люди.
– Паша, в меня, кажется попали, – удивлённо произнёс побледневший Игнат, глядя на расплывающееся алое пятно на рукаве белой рубахи.
Кругом началась та отчаянная суматоха, которая случается при стрельбе по безоружным. Вошедшие в раж казаки начали разгонять народ, используя шашки как дубинки. Досталось и санитарам из железнодорожной больницы, которые, услышав выстрелы, самоотверженно бросились на помощь раненым.
Павел Смородин, наскоро перевязав рану товарища нашедшимся в кармане чистым платком, потащил быстро слабеющего Игната в сторону дома. Вытесненный казаками народ по одиночке и группами рассеялся по прилегающей к вокзалу территории, стремясь скрыться в прилегающих кварталах Мефодиевки.
Мотя, слыша стрельбу, места себе не находила. Она всей душой рвалась туда, где находился её муж, но как же быть с семилетним Валей и Нюсей, которой ещё не исполнилось и четырёх? Она всё-таки выбежала на улицу и замерла, видя бегущих в панике людей.
– Мотя, беги в дом! – крикнула соседка Клавдия. Расхристанная, рот перекошен, тёмные глаза выпучены, как у сумасшедшей. – Я с горки, там наших мужиков постреляли казаки.
– А Паша, Паша мой где? – крикнула Матрёна.
Да только вместо крика вышел у неё вышел какой-то придушенный хрип. Бегущих с железной дороги людей становилось всё больше. Мотя, забыв про детей, кинулась было в сторону путей. Но вдруг увидела Павла, живого и невредимого.
– Не стой на улице! – сердито бросил он ей.
– А ты, ты куда? – взволнованная жена не могла понять, почему муж не сворачивает к их калитке, а продолжает двигаться мимо дома.
– Игната домой отведу и вернусь, – уже мягче ответил Павел.
И только тут Мотя поняла, что слесарь, с которым муж уходил на горку, ранен. Он тяжело опирался на спутника. Было видно, что ещё немного, и парень потеряет сознание.
– Я помогу, – решительно заявила Мотя, подставляя плечо Игнату с другой стороны. Слесарь застонал сквозь стиснутые зубы.
Проведённое расследование показало, что 19 июля на железнодорожных путях Новороссийска было убито 16 человек и ранено 36, из них 15 тяжело. Однако число раненых наверняка было больше, кто-то, как тот же Игнат, не заявил о себе, опасаясь преследования. Большинство погибших оказалось работниками железнодорожных мастерских, и их похороны в братской могиле на Мефодиевском кладбище вылились в гневный траурный митинг рабочих города. А уже на следующий день после кровавых событий состоялось заседание городской Думы, где было принято решение:
И здесь стоит заметить, что не только городская Дума Новороссийска, где было немало образованных интеллигентных людей, но и сам городской голова, а по совместительству успешный купец-хлеботорговец Алексей Никулин были достаточно лояльно настроены по отношению к революционерам и бастующим рабочим. Возможно, не последнюю роль здесь сыграла история одной любви. Младшая дочь Никулина Лидия на рубеже веков познакомилась с выпускником Новороссийской гимназии Борисом Прохоровым, который являлся сыном переехавшего в город народника. Юноша поступил в Санкт-Петербургский университет, но за участие в студенческих волнениях был отчислен. Вернувшись в Новороссийск, Борис женился на Лидии и стал работать приказчиком у её отца. Вскоре у Никулина работало уже три приказчика. И все трое были революционерами. Самым старшим из них оказался Иван Гольман, большевик, будущий руководитель Новороссийской республики.