Елена Москвичёва – Новороссийский романс (страница 2)
– Да как же не выпить рабочему человеку? – горестно сокрушался Павел. – А тут лес, раздолье. Жена в ухо не зудит.
– Кто речи говорил под красным флагом? – следователь не собирался подыгрывать этим смутьянам.
– Под каким красным флагом? – очень натурально изумлялся Смородин.
– Который на дереве висел, – издевательским тоном пояснял дознаватель. – Тем самым деревом, под которым вы лично, Павел Смородин, стояли и оратора слушали. А потом песни революционные горланили.
– Песни пели, – соглашался Павел. И, понизив голос, сообщал: – Про ямщика пели и про кочегара тоже.
– А кто вам прокламации передал? – сменил тему следователь.
– Никто никаких бумаг мне не передавал, – круглые тёмные глаза машиниста выражали абсолютную честность. – А вот газеты я регулярно читаю. Неспокойно в стране, а полиция не туда смотрит.
– Так потому и неспокойно, – с укоряющим вздохом заключил полицейский, – что такие, как вы, не туда смотрят, не тех людей слушают и запрещённой деятельностью занимаются.
Мотя места себе не находила, когда Павла начали таскать в участок. Очень боялась она остаться без мужа с пятилетним племянником и двухлетней дочкой на руках. Но на этот раз Пашка легко отделался. Хотя полицейский и пригрозил, что не работать ему машинистом. Неблагонадёжен.
1905 год
Началось всё, как водится, в столице. Забастовал Путиловский завод. Но этому предшествовали такие значимые события декабря 1904 года, как сдача Порт-Артура и бакинская стачка рабочих.
Потеря героической русской крепости и последующая капитуляция России в русско-японской войне вызвали глубокое разочарование во всех слоях общества. В прессе, до того захлёбывавшейся в патриотическом угаре и распространявшей уничижительные карикатуры на врага, всё чаще стали цитировать генерала от инфантерии Дмитрия Драгомирова: «Японцы – макаки, да мы-то кое-каки».
А бакинские рабочие, воспользовавшись растерянностью власти и проявив массовую солидарность, добились от нефтепромышленников значительных уступок. Согласно коллективному договору был установлен 9-часовой рабочий день с 8-часовыми ночными сменами. В принятом договоре также предусматривалось увеличение зарплаты и ежемесячный четырёхдневный отпуск.
Но хозяева столичных предприятий не хотели договариваться со своими наёмными работниками. На Путиловском заводе в ходе стачки было уволено несколько рабочих, и это послужило толчком к обострению противостояния труда и капитала. Начались массовые забастовки на предприятиях.
К этому времени в Санкт-Петербурге набрала значительную силу легальная организация «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» под управлением священника Георгия Аполлоновича Гапона. Полиция ничуть не препятствовала деятельности этого российского аналога общегородского профсоюза, надеясь уменьшить влияние на рабочих со стороны революционных партий. Популярность Гапона и его организаторские способности были столь велики, что он без труда сумел призвать тысячи людей принять участие в мирной демонстрации. Ведь царь не знает о бедах народа, и нужно донести до самодержца петицию.
Народное шествие 9 января обернулось трагедией. Безоружных людей разгоняли казаки и расстреливали войска. Царь покинул столицу, не пожелав принять петицию граждан. Сотни раненых и не менее полутора сотен погибших – таков был печальный итог Кровавого воскресенья.
Гапон, шокированный произошедшим и едва избежавший смерти и ареста, обратился к народу с воззванием:
Так началась Первая Русская революция, которая затронула и портовый Новороссийск, центр Черноморской губернии. Промышленный город, важный транспортный узел страны, где железная дорога выходила прямиком на морские причалы, не мог остаться в стороне от поднимавшейся волны народного возмущения. И если в предшествующие годы рабочие пробирались на маёвки в горы тайными тропами, то теперь было решено отметить 1 мая демонстрацией в центре города. Памятуя о печальном опыте Кровавого воскресенья, руководители мероприятия посчитали нужным вооружить рабочих. Оружие брали под расписку не только у сочувствующих горожан, но и у жителей пригородов.
Основными организаторами протестных демонстраций выступали социал-демократы и эсеры. Агитаторы не забыли напомнить рабочим, что майский праздник солидарности зародился в Чикаго, где американские трудящиеся потребовали сократить свой рабочий день до 8 часов.
– А у нас-то рабочий день 18 часов, – делился с Павлом Смородиным пожилой работник, когда они ожидали начала шествия на Старом базаре. – Наши ребята с лимонадных заводов отправили полицмейстеру прошение о сокращении рабочего дня. А ответа как не было, так и нет. Зато мясникам пошли навстречу.
– Неужто дали 8-часовой? – недоверчиво поинтересовался Павел.
– Да какое там, – махнул рукой лимонадчик. – Просто утвердили более щадящий график на праздники. Но надо всем дружно выходить, пусть чувствуют, что мы сила. Тогда и подвижки в законах будут.
– Непременно будут, – соглашался Павел. – После января страна уже не та, вера в доброго царя пошатнулась.
– А как же без царя? – озабоченно поинтересовался всё тот же лимонадчик. – Это ведь как говорят про глупых и непутёвых – без царя в голове. Нет порядка – и ума нет.
– А кто же гарантирует, что царь умный? – возразил Павел. – Разве стал бы умный человек свой народ истреблять?
– Так не царь же давал приказы, – поспешил ответить рабочий. – Нашлись ироды – генералы да губернаторы. Царя и в столице-то, говорят, не было.
– А зачем же нужен царь, если он ничего не может поделать и всегда не при чём? – довольно сердито отреагировал Смородин. – Пусть уходит с поста подобру-поздорову, а власть передаёт народу.
– Нельзя так, – убеждённо заявил лимонадчик. – Ведь царь – помазанник божий. Зачем же Господа гневить?
Основными силами, вышедшими на демонстрацию, были работники порта и цементных заводов. Городские власти, со своей стороны, тоже провели совещание накануне Первого мая. Зная, что рабочие вооружены, осторожный и.о. губернатора Березников утвердил решение не ввязываться в конфликты и не поддаваться на провокации демонстрантов. И первыми силу не применять. Однако на всякий случай в город была вызвана рота казаков.
В 11 утра, проигнорировав попытки полиции удержать митингующих на Старой Базарной площади, демонстранты двинулись по главной улице Серебряковской. Казаки, увидев вооружённых людей с революционными плакатами, почли за лучшее свернуть в прилегающий переулок. У встречающихся на пути правительственных учреждений демонстранты устраивали митинги. А когда организованная толпа подошла к стенам городской тюрьмы, полиции пришлось выпустить на волю томившегося там социал-демократа. С ведома перепуганного Березникова, разумеется.
Первомайский успех вдохновил участников демонстрации, и они решили не останавливаться. Демонстрация продолжилась и второго мая. И хотя жандармский ротмистр Мальдонато уговаривал рабочих прекратить противоправные действия, всё было тщетно. На этот раз люди прошли мимо вокзала в сторону городской набережной. Вначале полиция насчитала четыреста человек, но по пути к демонстрантам присоединились тысячи людей.
3 мая городская власть решила перехватить инициативу и организовала собственное шествие в поддержку самодержавия. С духовым оркестром, молебном и казаками. В трёхтысячном шествии участвовали и рабочие. Те, кто решил проявить солидарность не с расстрелянными в Санкт-Петербурге братьями по классу, а с помещиками и буржуазией, защищавшими отживающий и препятствующий прогрессу царизм. Свободе и народному счастью они предпочитали стабильность, порядок и возможность получать крошки с барского стола. Павел Смородин, как и его друзья из железнодорожных мастерских, таких работников не одобрял.
«А ведь тот дядька с лимонадного завода небось и за царя-батюшку пошёл, – размышлял машинист. – И сколько ещё таких, которых ни пули, ни нагайки никак вразумить не могут? Не наш это царь, дворянский он да буржуйский».
Если в майские праздники основными застрельщиками протеста явились ведомые революционерами портовики и цементники, то июль призвал железнодорожников. По стране прокатились их стачки, и Владикавказская железная дорога, к которой относился и Новороссийск, не стала исключением. Нужно было парализовать движение поездов, чтобы вынудить хозяев принять требования рабочих. Среди этих требований были и экономические – тот самый вожделенный 8-часовой рабочий день, и политические – созыв Учредительного собрания. Последнее требование означало переход к реальной демократии и выборности органов власти.