Елена Москвичёва – Новороссийский романс (страница 1)
Елена Москвичёва
Новороссийский романс
Неугомонный Пашка
Её предки по отцовской линии все были такие – смуглые, темноволосые, белозубые, с блестящими тёмно-карими глазами. Роста среднего, к полноте не склонные. Так что фамилия Смородины, доставшаяся потомкам этого рода в ходе исторического процесса, была им в самый раз. И ничего удивительного, что соседские мальчишки, а потом и парни, сначала в шутку, а потом с любовью и восхищением называли Нюсю Чёрной Смородиной. И та нисколько не обижалась. Что плохого в ароматной и полезной ягоде?
Как ни странно, но никакой примеси цыганской, еврейской, армянской или иной южной крови в их роду официально зарегистрировано не было. Да и в чертах лица ничего иноземного не наблюдалось. Носы не то чтобы курносые, но вполне обычные – и в глаза не бросаются, и особой аристократичностью не блещут. Носы как носы, вполне гармонично вписываются в крепкую округлость лица. Не слишком худощавого, но и совсем не пухлого. И тёмные глаза у Смородиных скорее круглые, чем миндалевидные. Этакие крупные бусины-ягоды. Если бы не чернявость эта, внешность вполне стандартная, среднерусская. Да и по происхождению соответствуют – из Воронежской губернии. Изначально крестьяне, разумеется. Но по семейным преданиям и чудом сохранившемуся маслом писаному семейному портрету, Нюсин прадед, дед отца её Павла, был из кантонистов и являлся унтер-офицером. Потому как на портрете том мужчина изображён в мундире – чёрном с красным. И две лычки на погонах.
А вот прабабушка, что на том же портрете сидит с младенцем на руках, совсем другая – не смородинской породы. Лицо овальное, волосы прямые и светло-русые, скромно убранные со лба в простую причёску. Черты тонкие, а цвет глаз не разобрать, так как взгляд опущен на ребёнка. Зато сам ребёнок, Нюсина бабушка, – типичная смородинка, круглолицая, темноглазая, темнобровая. Правда, ещё по-младенчески бело-розовая, а не смуглая. Портрет с годами потемнел и местами потрескался, но люди на нём остались молодыми, счастливыми и полными жизни.
Павел Смородин, перебравшись в Новороссийск и женившись, стал старшим мужчиной в семье. Был ещё Валериан, младший братишка, последыш. Появился он на свет, когда родителям Павла было уже за сорок. Поздние роды не пошли на пользу матери, да и отец не отличался крепким здоровьем. Малыш в пять лет остался сиротой, и старший брат, заручившись поддержкой супруги, взял младшего братца к себе. И получилось так, что Анна Павловна, старшая из его детей, всего-то на три года отстала по возрасту от своего дяди Вали.
Павел Смородин мечтал о революции. И хотя он был образцовым пролетарием того времени, мечтал он не с классовых марксистских позиций, а скорее с мещанских, обывательских. И даже жена его Матрёна, которая не могла похвастаться хорошим образованием и высокой политической грамотностью, легко ставила муженька на место.
– Вот видишь, Мотя, – с суровой и серьёзной миной кивал на окна ресторанов Павел, когда они изредка проходили по мощёным улицам Стандарта. – Сейчас буржуи в ресторанах пируют. А произойдёт революция, и мы там будем сидеть.
– Дурак ты, Пашка, – отвечала на это Матрёна. – А кто же работать будет?
И ставила таким логичным вопросом мужа в тупик. Самое правильное было бы заставить этих мироедов и кровососов, нажившихся на эксплуатации человека человеком, трудиться с утра до ночи на завоевавший свободу народ. Но много ли толку от банкира, купца или дворяночки? Ничего-то они не умеют – ни поезда водить, ни дома строить. А на заводе или в той же мастерской какой от них прок? Как ни крути, а без рабочего человека никак. Павел вздыхал и начинал обдумывать новые аргументы, которые можно было бы приводить в качестве убеждения таких неподатливых людей, как его Мотя. Жаль, что у него совсем не было времени на то, чтобы повышать свой политический уровень. Рабочий день железнодорожников, как и их братьев по классу, длился не менее 12 часов. Так рабочим крупных промышленных предприятий ещё везло, там хоть какой-то порядок и ограничения имелись.
А вот Моте её подруги, работающие на хозяев швейной мастерской и в господских домах горничными и кухарками, говорили, что и до четырнадцати, а то и шестнадцати часов в сутки приходится трудиться, так что остаётся время только поспать. Очень ей в жизни повезло, что муж попался образованный и с хорошей профессией.
Железнодорожный транспорт в бескрайней России стремительно развивался, и толковый грамотный машинист паровоза ценился высоко. А у Павла Смородина и старание было, и умелые руки. Да и стремление что-то новое постигать и внедрять. Мотя порой думала, что родись её Пашка в зажиточной и благородной семье, быть ему инженером, не меньше. Но и так родители постарались. Сами себе во всём отказывали, но отдали старшего сына в старейшее железнодорожное ремесленное училище – Александровское, что в городе Ельце.
Сама Мотя выросла в семье городского плотника. Работящего отца клиенты уважали, заработанные деньги он нёс в дом, а не пропивал, так что семья была, можно сказать, среднего достатка. Да вот беда – как ни стремились отец с матерью завести наследника, рождались у них только девочки. А у женского пола одна стезя – удачное замужество, так что о хорошем образовании ни ей, ни её трём сёстрам мечтать не приходилось. Читать и считать в церковно-приходской школе научились – да и ладно. Но Матрёна Медянникова, в замужестве Смородина, выросла сметливой, хозяйственной и практичной. Да ещё и хорошенькой – с точёной стройной фигурой и приятными чертами лица. Павел жену любил и во всём на неё полагался. И не обижал даже тогда, когда бойкая на язычок Мотя позволяла себе неуважительные высказывания по отношению к супругу. Знал, что жена несмотря ни на что его любит, уважает и ни на кого не променяет. И даже проявляет политическую сознательность. Она с пониманием отнеслась к тому, что её муж одним из первых принялся ходить на рабочие маёвки. Ведь не из баловства он стал заниматься таким опасным делом.
Нелегко приходилось трудящимся на заре двадцатого века. Но российский пролетарий уже не был политически пассивен и забит. Рабочий человек начинал понимать, что только солидарностью и мужеством можно добиться уступок со стороны хозяев. А у господ и их жандармов, как и у революционеров, пытающихся просветить и пробудить пролетариат, не было сомнений, что железнодорожники составляют весьма мощный революционный отряд. Они были грамотны, умелы, мобильны и открыты новым веяниям. Павел Смородин числил себя эсером, так как представители именно этой партии были наиболее решительными и не боялись заявлять о себе громкими терактами.
Рабочие, однако, и без бомб могли нанести чувствительный удар по своим угнетателям. В их арсенале были забастовки. И представители революционных партий учили пролетариат грамотно и эффективно использовать это оружие.
Кубанское областное жандармское управление в Черноморской губернии не дремало. Уже третьего октября 1903 года его начальнику было представлено дознание, подписанное подполковником Бураго. Называлось оно «О возникновении и работе социал-демократических организаций среди железнодорожных рабочих Новороссийска».
В нём помощник начальника подробно докладывал о привлечении к дознанию обвиняемых по 318-й статье Уложения о наказаниях. В качестве таковых выступали мастеровые – слесари, токари, кузнецы, столяры. Самые активные из них уже несколько месяцев томились под стражей (в порядке Положения о государственной охране), но часть привлечённых к дознанию людей находилась на свободе. По происхождению среди них были крестьяне из Курской, Воронежской, Киевской, Харьковской, Тамбовской, Кутаисской губерний, а также мещане Екатеринодара и Новороссийска. Национальный состав привлекаемых к дознанию был столь же пёстрым, как и у прочего населения города. Но объединяло их стойкое нежелание давать на допросах откровенные показания.
Подполковник Бураго с огорчением отмечал в своём дознании, что, несмотря на аресты забастовщиков и содержание в тюрьме вышеназванных лиц, преступная пропаганда в Новороссийске среди рабочих продолжалась и после окончания стачек. Она, в частности, выражалась в распространении печатных прокламаций «Донского комитета Российской социал-демократической Рабочей партии». В железнодорожных мастерских Новороссийска и в местах проживания железнодорожников было найдено 250 экземпляров прокламаций с заглавными словами «Кто придушил нас».
В письменном сообщении Бураго неоднократно упоминался и Павел Смородин, однако молодой железнодорожник не был взят под стражу, так как ни один из допрашиваемых не дал против него обличающих показаний. А ходить в майские дни в горы или в лес никому не запрещено. Попили, поели, поговорили и разошлись. А то, что красный флаг на дереве висел и политические речи произносились – так это кому-то привиделось и послышалось.
Примерно так и сам Павел отвечал жандармам, когда они приставали к нему с расспросами.
– Кто был с вами на маёвке в лесу? – интересовался следователь в участке.
– Да кто ж их упомнит? – с серьёзной миной отвечал Смородин. – Я ведь и того, что ели и пили, сейчас припомнить не могу.
– А что, так много пили? – презрительно кривил губы жандарм. И буравил строгими глазами честную физиономию машиниста. Уж на пропойцу аккуратно одетый и ладно скроенный парень никак не был похож.