Елена Михалёва – Требуется натурщик. Любовь не предлагать (страница 6)

Он навис над ней, преграждая путь к отступлению, и Полина почувствовала, как её обдаёт жаром и запахом мускуса.

– Ну же, Лисицына, признавайся, – он лукаво прищурился, явно наслаждаясь её замешательством. – Ты ведь это специально придумала, чтобы я перестал шуметь? Решила заманить грозного соседа в ловушку, раздеть и защекотать кисточками? Это такой план мести за вчерашний чай со штукатуркой?

– Что за глупости, честное слово! Никакая это не месть! – Полина попыталась проскользнуть под его рукой, но Макс, словно играя, преградил ей путь второй рукой, заключая её в импровизированный капкан. – Это производственная необходимость!

– Интересное кино, – хмыкнул он. – А если я откажусь? Снова пойдешь рисовать своих мускулистых котов?

Полина замерла. Шутливый тон Макса больно ударил по живому. Она вспомнила вчерашнее утро, холодный пот от красного штампа на конверте и пустую свинку Нюшу, которая героически пожертвовала своим внутренним миром ради этого безумного плана. Веселье Макса казалось ей сейчас верхом несправедливости.

– Тогда всё кончено, – тихо произнесла она, и её голос вдруг перестал дрожать от смущения.

Она полезла в карман комбинезона и вытащила сложенный вчетверо листок. Тот самый. Уведомление о выселении.

– На, читай, – она с размаху приложила бумагу прямо к его груди в том месте, где под серой майкой билось равнодушное сердце. – У меня десять дней. И долг куда больше, чем какие-то три тысячи за капремонт. Если я не сдам в срок эту работу и не получу грант, меня вышвырнут отсюда. Вместе с мольбертами, красками, мускулистыми котами и моими, как ты выразился, специфическими фантазиями.

Смешинки в глазах Макса мгновенно погасли.

Он развернул листок и пробежал взглядом. С каждой строчкой выражение его лица становилось всё серьёзней.

– Десять дней?

– Угу, – Полина шмыгнула носом. – Так что извини, что отвлекла от установки розеток и вкручивания лампочек. Приятного аппетита. Борщ можешь оставить себе. Кастрюлю заберу завтра.

Она попыталась оттолкнуть его руку, чтобы уйти, но Макс не шелохнулся. Он сложил уведомление и протянул его ей обратно.

– Погоди, Лисицына. Не кипятись.

Он потёр переносицу испачканной в побелке рукой, оставляя на лице белый след, и на мгновение задумался.

– Пятьсот рублей в час – это, конечно, негусто, – наконец произнёс Макс. – Оставь их себе на велосипед. Но борщ и правда пахнет волшебно.

Полина затаила дыхание.

– Ладно. Я согласен, – Макс скрестил руки на груди. – Буду твоим натурщиком. Но у меня есть одно условие. Раз уж я трачу своё время вместо того, чтобы штукатурить и шпаклевать, ты должна мне помочь.

– Чем? – растерянно спросила она. – Шпаклевать я не умею!

– С этим я и сам справлюсь. Но завтра я перевожу сюда своего пса. Он тоскует один на… – Макс на секунду запнулся и потёр шею, – на другом объекте. В пустой квартире ему одному будет скучно, а у меня сейчас завал по срокам, приходится помотаться по городу. Пёс огромный. Это дог. Зовут Цезарь.

– Как римский диктатор? – Полина озадаченно выгнула бровь.

– Как салат, – Макс хмыкнул. – Он просто курицу любит… Неважно. Пока я работаю или уезжаю за стройматериалами, ты будешь с ним гулять. И кормить нас обоих. Идёт?

Полина представила себя рядом с догом и ужаснулась.

– Гулять? – переспросила она, тяжело сглотнув. – А он меня не съест вместо курицы?

– Цезарь – воспитанный интеллигент, он ест только тех, кто плохо рисует его хозяина, – Макс снова усмехнулся, но на этот раз по-доброму. – И ещё одно. Самое важное, Лисицына. Инти… кхе-кхе, – Он поперхнулся воздухом и смерил её жалостливым взглядом. – Любовь не предлагать. Никаких глазок мне не строить. Не кокетничать. В мою прекрасную натуру не втюриваться. Я работаю моделью, ты – художником. Чисто деловые отношения. Договорились?

Полина возмущённо выдохнула, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев.

– Да я… да мне!.. Наглец! Что ты вообще о себе возомнил? – Она еле сдержалась, чтобы не влепить пощёчину. Потребность в гранте пересилила, поэтому Полина поджала губы, а затем выпалила одно слово: – Договорились!

– Вот и отлично, – Макс протянул ей свою огромную, испачканную руку. – Сделка скреплена оладьями. Вечером могу прийти в семь, не раньше. Устроит?

– Вполне.

Глава 4. Простыня и другие трудности

Июньское солнце, нахальное и ярко-рыжее, вовсю заливало мансарду через панорамные люкарны. В этом беспощадном свете студия выглядела совсем не так загадочно, как хотелось бы Полине: была видна каждая пылинка, танцующая над мольбертом, и каждое пятно от кофе на бархате дивана.

Мансарда Полины медленно переваривала быт, превращая его в искусство. Повседневные вещи испарялись в неизвестном направлении. Их место методично вытеснял арсенал живописца. Впрочем, всё к тому располагало. Недаром Полина влюбилась в эту квартиру с первого взгляда. Это было единое пространство под самой крышей, где потолок уходил резко вверх, обнажая старые балки, а огромные окна-люкарны смотрели прямо в бездонное московское небо.

До прихода натурщика оставалось тридцать минут, и Полина пребывала в состоянии, которое врачи называют острой тахикардией, а художники – творческим вдохновением с оттенком паники.

– Так, хаос. Хаос нужно структурировать! – скомандовала она самой себе, заталкивая ногой под диван стопку заляпанных эскизов.

Диван был гордостью мансарды: старый, обтянутый потёртым изумрудным бархатом, он стоял прямо под одним из окон. Когда-то этот диван был изысканным, теперь же служил одновременно и местом отдыха, и временным складом для чистых холстов. Напротив него располагалась зона кухни – крошечный пятачок с плиткой и медной раковиной, отделённый от остального пространства барной стойкой, на которой особым пасьянсом были разложены отмытые скипидаром палитры.

Кровать Полины пряталась в глубокой нише у дальней стены и удобно задёргивалась от посторонних глаз тяжёлой шторой цвета небелёного полотна. Рядом темнела узкая облупившаяся дверь в ванную, на которой крепились крючки. Здесь возле её халата с подсолнухами висели рабочие фартуки. Прочая одежда пряталась от краски в высоком угловом шкафу. Правда, чаще всего безуспешно. Почти все предметы её гардероба носили на себе след высокого искусства.

Центр комнаты занимала святая святых – мольберт, окружённый стопкой подрамников и столиками, на которых теснились банки с кистями и тюбики. Здесь творческий беспорядок достигал апогея: штативы ламп соседствовали с напольными вазами, в которых вместо цветов стояли рулоны ватмана, на широких подоконниках сохли коряги, найденные в парке для будущих натюрмортов, а на полки стеллажей и вовсе непросто было смотреть неподготовленному человеку. Бюст Сократа взирал с самой верхотуры с немым осуждением. Пауки облюбовали его лысую голову и любезно оплели её паутиной так, что она походила на модную чёлку.

– Свет! Свет – это наше всё, – суетилась Полина.

«Золотой час» за окнами, без сомнений, давал идеальное освещение. Но всё же ей хотелось чего-то иного. Более камерного и таинственного. Такого, что сблизило бы её с мастерами живописи прошлых эпох.

Полина начала задёргивать плотные льняные шторы, оставляя лишь узкие щели, в которые прорывались тонкие, как лезвия, лучи света. В комнате воцарился пыльный полумрак.

– Вот так намного лучше – прошептала она, задумчиво закусывая губу. – А теперь нам нужна магия.

Электрический свет не походил. Она понимала: если оставить обычные лампы, она просто ослепнет от смущения, рассматривая живую мужскую натуру в упор. Без цензуры. Нужна была мистика. Драма. Небольшая ширма, чтобы немного прикрыть её собственный панический страх перед обнажённым противоположным полом. Ей не хотелось признавать, но в том крылась одна из причин, почему она столь радикально отвергла идеальный свет «золотого» закатного часа, который так любят все художники и фотографы.

Полина бросилась зажигать свечи. В семь часов вечера, когда за окном вовсю кипела жизнь и плавился асфальт, это выглядело безумно. Она расставила их везде, куда смогла дотянуться. Большую часть расположила на полу вокруг импровизированного подиума из старой грузовой палеты, накрытой куском тёмного бархата, с которого предварительно отряхнула пыль. Сверху был поставлен табурет в роли почётного места для модели.

Она подготовила загрунтованный холст на мольберте, выбрала самую лучшую палитру и кисти и наточила карандаши. Завершающим штрихом стало торжественное поджигание аромапалочки сандала. Сладковатый дым тонкой сизой струйкой поплыл под стропила, смешиваясь с запахом льняного масла и скипидара. Полина с наслаждением втянула носом получившейся букет и мечтательно улыбнулась. А потом бросила взгляд на высокое зеркало у стены.

Там отразилась девушка в джинсовом комбинезоне и с нелепой розовой банданой, которой она прикрыла волосы. Вся её одежда была в мелких пятнышках краски, масла и растворителя. Но придумывать новый наряд времени не осталось.

– Ладно, сойдёт за авангард, – вздохнула Полина.

Она окинула придирчивым взглядом своё жилище. В мерцании свечей мансарда преобразилась. Тени удлинились. Таинственные золотистые блики плясали на стеклянных банках и медных ручках шкафов. Теперь это не было просто жильё чудаковатой студентки, а сакральное святилище.