Елена Михалёва – Требуется натурщик. Любовь не предлагать (страница 8)

Полина замерла, вцепившись в дерево. Розовая бандана съехала ей на самый лоб. В мастерской повисла тишина, нарушаемая только её сбивчивым дыханием.

Макс не шелохнулся. Он продолжал сидеть в заданной позе, но Полина видела, как в уголках его губ затаилась раздражающая усмешка.

– Лисицына, – негромко произнёс он, не поворачивая головы, – если это твой тайный метод психологического давления на натурщика, чтобы заставить меня сидеть смирно, то признаю: он работает. Я в ужасе.

– Я просто подбираю угол обзора, – соврала она, поправляя бандану дрожащей рукой.

– Угол обзора? – Макс наконец посмотрел на неё, и в его глазах, подсвеченных снизу огнями свечей, читалось откровенное веселье. – Я-то думал, ты решила устроить здесь небольшой погром для вдохновения. Поля, расслабься. Ты вцепилась в этот карандаш, будто это чека от гранаты. Выдохни.

– Модель не должна давать советы художнику, – попыталась она вернуть себе остатки достоинства, хотя щёки горели так, что, казалось, могли осветить мансарду без всяких свечей.

– Модель просто не хочет закончить этот вечер под завалами из твоих подрамников и прочего, – хмыкнул он. – Давай, Лисицына, сфокусируйся и попробуй ещё раз. Обещаю сидеть спокойно и даже не дышать слишком громко, раз это так сильно выбивает тебя из колеи.

Полина посмотрела на мольберт, потом на спокойного, ироничного Макса, и вдруг почувствовала, как злость на собственную неуклюжесть вытесняет панику. Она решительно выпрямилась.

– Ничего меня не выбивает. Сиди и не двигайся.

Спустя минут пять сосредоточенной работы над основными линиями Полина поймала себя на том, что больше не суетится. Она вдруг почувствовала, как комната вокруг перестала существовать.

За окнами постепенно стемнело, и густая синева московской ночи мягко прижала мансарду к крыше. Свечи догорали, их пламя стало длинным и ленивым. В этом зыбком свете кожа Макса приобрела оттенок античного мрамора, а тени в ямках над ключицами и между рёбрами стали казаться бархатистыми.

Полина погрузилась в работу.

Теперь её рука двигалась уверенно и плавно. Уголь больше не скрипел. Он вкрадчиво нашёптывал свои подсказки: где нажать посильнее, когда ослабить, какое место растушевать. На холсте оставались точные линии. В какой-то миг Полина перестала видеть в Максе несносного соседа, который включает перфоратор в восемь утра. Перед ней раскрывала свои секреты совершенная игра анатомии: то, как напрягается дельтовидная мышца при малейшем повороте корпуса, как ложится свет на косую мышцу живота, как благородно очерчен профиль.

Макс тоже затих. Его ироничная ухмылка стёрлась, уступив место спокойной сосредоточенности. В его молчании больше не было вызова или попытки придумать остроту побольнее. Словно между ними наступило внезапное перемирие, скреплённое запахом сандала и мерным шуршанием угля по загрунтованному холсту.

Время растянулось и замерло. Полина не знала, сколько прошло: тридцать минут или два часа. Она видела только свет и тень. Её глаза лихорадочно блестели, а пальцы, уже полностью чёрные от угля и графита, работали с точностью хирурга. В какой-то момент ей показалось, что она слышит, как ровно бьётся его сердце. Точно в такт её штрихам.

– Всё, – шёпотом произнесла она, опуская руку.

Полина моргнула, возвращаясь в реальность. Она чувствовала себя опустошённой, но внутри дрожало сладкое чувство победы. Это был не просто набросок будущей картины или академический этюд. Из графических штрихов и угольного тумана проступал её Аполлон. Он обещал стать именно таким, каким его яростно требовал профессор Григорьев.

Макс медленно выдохнул и расслабился, словно только что вышел из транса. Он потянулся, заставив суставы негромко хрустнуть, и поднялся с табурета, не забывая придерживать простыню на бёдрах.

– Можно посмотреть? – осторожно спросил он. Его голос в тишине комнаты казался непривычно мягким. Словно Макс боялся напугать Полину.

– Да, конечно.

Он подошёл и встал прямо за её плечом. В тесном пространстве между мольбертом и столиком его близость ощущалась физически. Полина почувствовала жар его тела и едва уловимый аромат парфюма, который теперь смешался с запахом кожи в головокружительном сочетании.

Их плечи на мгновение соприкоснулись через тонкую ткань её футболки, но этого хватило, чтобы по спине Полины пробежал оголтелый табун диких мурашек.

Макс долго молчал, вглядываясь в холст. В полумраке его лицо казалось чересчур серьёзным. Полина затаила дыхание, ожидая очередной шутки про котов и Аполлонов.

Но шутки не последовало.

– Ничего себе, – наконец произнёс он с неподдельным удивлением. – Так вот каким ты меня видишь, Лисицына…

Макс повернул голову и впервые посмотрел на неё по-другому. В его взгляде больше не было насмешливого превосходства. Он будто и вправду увидел перед собой художника. Настоящего, одержимого и удивительно талантливого человека, который только что сотворил чудо из куска угля и своих страхов.

– Знаешь, – он чуть склонил голову, так что его дыхание коснулось её виска, – кажется, я недооценил твой «экспрессивный метод». Думал, будут сплошные цветные кляксы. Прости.

Полина стояла, не в силах пошевелиться, ощущая, как здравый смысл окончательно проигрывает странному электричеству между ними. Внизу шумел Кутузовский, Сократ на полке хранил философское молчание, а сделка, которая начиналась как нелепая авантюра, вдруг показалась ей куда глубже, чем было задумано.

Глава 5. «Собака Баскервилей» на Киевской

Утро встретило Полину состоянием лёгкой эйфории. Она проснулась на своём изумрудном диване. Заснула она, даже не потрудившись раздеться. Просто вырубилась в обнимку с блокнотом, в котором красовались угольные наброски её несносного натурщика.

Пронзительно-прозрачный утренний свет заливал мансарду, подсвечивая остатки вчерашнего безумия: оплывшие свечи, мольберт с готовым эскизом, творческий хаос вокруг него и пустую табуретку на подиуме из палеты и синего бархата. Поверх табуретки белела аккуратно сложенная простыня.

Полина сладко потянулась, чувствуя себя как минимум младшей сестрой Микеланджело. Ей казалось, что после вчерашнего духовного единения между ней и натурщиком установилась некая незримая связь. Интеллектуальное перемирие. Тихий пакт двух творцов…

Уютные мечты прервал звук, который больше всего напоминал удар кувалды по обшивке танка. В дверь не просто стучали. Её планомерно пытались демонтировать.

– Лисицына! Подъём! – рявкнул знакомый баритон, в котором не осталось и следа вчерашней бархатистости. – Наш контракт вступил в силу, открывай!

Полина подскочила, минуя все промежуточные состояния между сном и полной бодростью. В зеркале мелькнуло нечто взлохмаченное и неумытое.

Она распахнула дверь, готовясь высказать всё о священном праве художника на сон, но слова застряли где-то в горле.

На пороге стоял Макс в рабочей одежде, тяжёлых ботинках и с кепкой козырьком назад.

Аполлон ушёл в отпуск до вечера. Вернулся ненавистный прораб.

Но самое страшное было ниже.

Рядом с Максом сидело… существо. Если бы Полина верила в мифы, она бы решила, что это конь, прикинувшийся собакой. Огромный дог угольно-чёрного цвета восседал у ног хозяина с таким невероятным достоинством, будто он, как минимум, лорд-канцлер на приёме у королевы. Его голова находилась ровно на уровне талии Полины, а умные, чуть печальные глаза смотрели на неё с явным сочувствием.

– Принимай пополнение, Лисицына, – Макс бесцеремонно шагнул в квартиру и провёл за собой зверя на коротком поводке. – Знакомься, это Цезарь. Великий, ужасный и вечно голодный.

Цезарь вежливо вошёл, шурша когтями по газетам, которые вместо ковра скрывали паркет, и тут же заполнил собой всё свободное пространство между кухней и мольбертом. Мансарда мгновенно стала казаться тесной коробочкой.

– Он точно не ест художников на завтрак? – пролепетала Полина, вжимаясь в дверной косяк.

– Только если они рисуют без вдохновения, – сухо отрезал Макс. Он передал ей поводок, и Полине показалось, что на другом конце этой хлипкой верёвочки не домашний любимец, а маневровый тепловоз. – Инструкция короче, чем твой список долгов ТСЖ. Гулять дважды в день: сейчас и вечером. За ушами чесать аккуратно: он млеет и может нечаянно уронить тебя весом своего восторга. Ест всё, но лучше не баловать со стола. И главное, Поля…

Макс наклонился к ней, и его лицо на секунду оказалось пугающе близко.

Опять этот запах. Опять это напряжение.

Но на этот раз он смотрел строго.

– На диван не пускать. Никогда. Ни под каким предлогом. Даже если будет умолять и притворяться щенком. Иначе твоему зелёному антиквариату наступит конец в течение пяти минут. Цезарь считает, что он декоративная болонка, и пытается свернуться калачиком на всём, что мягче бетона. Если он туда запрыгнет, ты его оттуда только лебёдкой снимешь. Поняла?

Полина нервно кивнула, заворожённо глядя, как дог медленно повёл головой, нюхая воздух.

– И ещё, – Макс уже развернулся к выходу, – миски и корм в коридоре. Вечером в семь я буду у тебя. И напоминаю: вчерашний триумф был вчера. Сегодня мне нужно, чтобы поработала ещё лучше, так что не расслабляйся. У тебя грант на кону.

Дверь захлопнулась. Полина осталась стоять посреди мансарды с поводком в руке. Цезарь медленно повернул к ней свою величественную голову, тяжело вздохнул и аккуратно ткнул носом ей в руку.