Елена Михалёва – Требуется натурщик. Любовь не предлагать (страница 7)

Полина замерла у окна и выглянула в просвет между шторами. Внизу шумел Кутузовский.

– Спокойно, – выдохнула она, поправляя кисточку за ухом. – Это обычная анатомическая задача. Ничего сложного. Ничего страшного не произойдёт. Не съест же он…

Ровно в семь раздался стук в дверь.

Полина едва не подпрыгнула на месте. Сердце в груди заколотилось так, словно требовало корвалола, а не искусства. Она взяла себя в руки и на негнущихся ногах пошла открывать.

На пороге стоял Макс. Если бы он пришёл в своей рабочей майке-алкоголичке, было бы проще. Но он явно подготовился. На нём были надеты тёмно-синие джинсы и простая, ослепительно-белая футболка, которая в полумраке коридора сияла, как нимб. Пахло от него свежестью и хорошим парфюмом, который Полина учуяла ещё в подъезде и приняла за дезодорант. Помылся, значит. То ли борщ понравился, то ли просто с уважением отнёсся к поставленной задаче.

Макс сделал шаг внутрь и замер.

Его взгляд по-хозяйски прошёлся по мансарде: от зашторенных в разгар дня окон до мерцающих повсюду свечей. Он принюхался. Густой, сизый дым сандала к этому моменту уже плотным слоем висел под потолком.

Макс медленно повернулся к Полине.

– Ого, – выдал он, и в его глазах тут же заплясали знакомые черти. – Лисицына, я, конечно, слышал, что вы, художники, – народ с приветом, но я не знал, что приглашён на спиритический сеанс. Мы будем вызывать дух Рембрандта или ты всё-таки планировала меня рисовать?

Что ответить, Полина не знала. С его появлением в её скромном жилище все остроты как-то разом повыветрились, а паника торжественно захватывала тело, вызывая оцепенение.

Макс тем временем засунул руки в карманы и неторопливо прошёл в центр комнаты, отчего пространство мансарды, казавшееся Полине огромным, вдруг съёжилось. Он был слишком крупным и шумным для её крошечного и хрупкого мира.

– Только предупреждаю, – Макс обернулся к ней, остановившись у подиума, и саркастично выгнул бровь, – в жертву меня приносить нельзя. У меня завтра доставка итальянской плитки на десять утра на другом объекте. Хозяин очень расстроится, если я буду занят в загробном мире. И что это за запах? – он шумно втянул носом воздух. – Ты решила окурить меня, как пчелу, чтобы я не кусался?

– Это сандал! – Полина попыталась придать голосу твёрдость, но вышло скорее жалобно. – Он помогает настроиться на созерцание. И свет. Свечи дают живую тень. Это классический метод работы с формой.

– Классический, значит? – Макс усмехнулся и подошёл к мольберту, скользнул взглядом по чистому холсту, затем наклонился над столиком с её богатым арсеналом. – Слушай, Лисицына, а ты уверена, что этого инструмента хватит, чтобы передать все мои… достоинства? – он подмигнул ей с абсолютно невозмутимым видом. – Или мне стоит подождать, пока ты разыщешь кисть побольше?

Полина вспыхнула.

– Хватит издеваться. Раздевайся и садись на табурет, – она указала на палету, накрытую бархатом. – Мы и так теряем время.

– Как скажешь, босс, – Макс подошёл к импровизированному трону.

Он остановился, глядя на Полину. В мерцании свечей его глаза казались почти чёрными. Не прерывая зрительного контакта, он медленно завёл руки за спину и ухватился за край своей футболки.

Полина вдруг осознала, что забыла, как людям полагается моргать.

Одним коротким, плавным движением Макс стянул ткань через голову. В полумраке мансарды, подрагивающем от огней, этот жест выглядел пугающе интимным. Белая футболка полетела на спинку изумрудного дивана, и перед Полиной предстала та самая безупречная структура, которая грезилась ей лишь в самых смелых снах. Свет свечей мазнул по рельефу его груди, выделил чёткие линии пресса и глубокую впадину между ключиц.

Слишком близко. Слишком реально. И слишком… много.

Макс растерянно переступил с ноги на ногу. Он бы выглядел как ожившая статуя, если бы не эта его невозможная, дерзкая ухмылка.

– Ну что, Лисицына, – его голос стал на октаву ниже, вибрируя в тишине комнаты. – Как на приёме у врача: до куда раздеваться? Совсем? Или оставим штаны для интриги?

Во рту у Полины мгновенно пересохло, словно она только что проглотила горсть сухого пигмента. Она понимала: для полноценной анатомической серии ей нужны бёдра, нужно видеть, как крепятся мышцы к тазовым костям, как ложится тень на четырёхглавую мышцу… Но смотреть на Макса «без купюр»? Вот так сразу?!

Её мозг выдал аварийный сигнал. Замигала красная лампочка.

– Стой! – почти выкрикнула она, выставив перед собой ладонь, будто защищаясь. – Останься так! То есть… не так.

Она собралась с духом и героически бросилась к высокому шкафу, едва не снеся по пути мольберт, и выудила оттуда чистую белую простыню, пахнущую лавандовым кондиционером.

– Вот, – Полина всучила ткань Максу, стараясь смотреть исключительно в район его солнечного сплетения. – Сними, пожалуйста, уф-ф-ф… совсем всё. Но прикройся. Я сделаю красивую драпировку. Как у греческих статуй. Чтобы… ну… чтобы твоя интрига всё-таки осталась прикрытой.

Макс принял простыню, и его брови взлетели вверх.

– Лисицына, ты определись: мы тут ваяем шедевр для вечности или играем в «скромную горничную и развратного барина»? – он коротко хохотнул. – Ладно, отворачивайся, а то ещё в обморок упадёшь, а я первую помощь оказывать не умею.

Полина послушно крутанулась на пятках, чтобы целомудренно уставиться в стену.

Но она совсем забыла про старое высокое зеркало, которое стояло прямо перед ней.

В отражении, как в кинотеатре, транслировалось всё.

Она увидела, как Макс без малейшего стеснения расстегнул ремень и скинул джинсы на диван. Полина затаила дыхание. Когда он остался в одном белье, её взгляд невольно зацепился за широкую резинку чёрных боксеров.

«Calvin Klein», – меланхолично прочитала она, беззвучно шевельнув губами, а потом лихорадочно подумала, пытаясь успокоить пульс: «Наверное, на маркетплейсе взял. Я тоже люблю, чтобы всё типа брендовое было. Только на моих палёных трусах написано «Celvin Сlein», а у этого всё без ошибок. Внимательно выбирает. Наверное, даже отзывы догадался почитать. Молодец какой…»

Но когда Макс, стоя к ней спиной, взялся за край белья, Полина в панике зажмурилась и закрыла лицо ладонью. В ушах зашумел прибой и панически заорала одинокая чайка.

Она слышала шорох простыни, его ворчание и скрип палеты под его весом.

– Всё, Лисицына, выходи из сумрака. Я упакован по первому разряду.

Полина обернулась. Макс сидел на табурете, обмотанный белой тканью на манер римского сенатора, но это не помогало. Обнажённый торс, мощные плечи и сильные ноги, одна из которых была открыта почти до середины бедра, создавали в мастерской такую концентрацию тестостерона, что, казалось, даже выключенный лампочки в осветительных приборах вот-вот лопнут сами собой. Да что уж там! Во всём подъезде пробки вышибет к чертям!

– Так, хорошо, – просипела она. – Теперь нужно чуть подправить.

Она подошла к нему, стараясь дышать через раз. Руки дрожали. Полина наклонилась, чтобы красиво уложить край простыни, создавая те самые «классические» складки. Ей нужно было освободить линию бедра, чтобы поймать на ней блик от свечи.

Её пальцы случайно коснулись его кожи над коленом. Кожа была горячей и пугающе живой. Даже волоски на ней имелись.

Полина отпрянула так резко, словно её ударило током. Она задела ногой вазу с ватманами и едва не опрокинула её, поймав в последний момент.

– Эй, полегче! – Макс широко улыбнулся, глядя на её пунцовые щёки. – Я не кусаюсь, Лисицына. Ты чего дрожишь?

– Я не дрожу! – возмутилась она и снова приблизилась, чтобы через внутренний вой сирен и крики чаек закончить начатое. – Просто статическое электричество. В мансардах сухой воздух, физику в школе учить надо было.

– Конечно, всё дело в физике, – кивнул он, и в его голосе прозвучало нескрываемое удовольствие. – Видимо, у меня очень высокий заряд. Давай, маэстро, рисуй уже, пока я не превратился в настоящий мрамор от твоих взглядов.

Полина заняла место за мольбертом. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и взяла угольный карандаш. Нужно было просто начать. Провести первую осевую линию, наметить наклон плеч, поймать этот изгиб позвоночника…

– Так… – прошептала она, щурясь на натуру.

Она сделала первый штрих. Но рука, всё ещё помнящая жар его кожи, была чересчур напряжена. Уголь с противным сухим скрипом крошился, оставляя на девственно-чистом холсте жирный, неаккуратный след. Полина закусила губу и потянулась за клячкой – очень мягким ластиком, похожим на пластилин, – но та, словно назло, выскользнула из пальцев и упала под столик.

– Проклятье, – выдохнула Полина, наклоняясь за ней.

Когда она выпрямилась, её взгляд невольно зацепился за то, как блик от свечи играет на мышцах живота Макса при каждом его вдохе. Это было гипнотично и… мешало думать.

Полина потянулась за новым брусочком угля, но движение вышло неловким. Локоть задел высокую жестянку, в которой теснились кисти. Та опасно качнулась.

Пытаясь спасти положение, Полина сделала неловкий выпад. Она не упала, но кед предательски поехал вперёд, и она была вынуждена ухватиться за стойку мольберта, чтобы не приземлиться прямо на стол с её художественным арсеналом. Мольберт протестующе заскрипел, а кисти в банке устроили звонкую перепалку, едва не рассыпавшись.