Елена Михалёва – Требуется натурщик. Любовь не предлагать (страница 1)
Елена Михалёва
Требуется натурщик. Любовь не предлагать
Глава 1. Перфоратор судьбы
Жаркое июньское солнце било в немытое панорамное окно мансарды на Кутузовском. Его озорные лучи безжалостно озаряли поле боя, и масштабы катастрофы ужасали. В душном воздухе лениво кружились пылинки, оседая на батарее пустых бумажных стаканчиков из-под кофе и на груде подрамников, которые Полина в порыве творческого бессилия сложила в углу в виде сомнительной инсталляции.
Вдоль стен без всякой надежды на лучшее замерли холсты с неоконченными работами. На одном из них грустный фиолетовый жираф пытался найти смысл жизни в треугольном лесу. На другом нечто, подозрительно похожее на яичницу-глазунью, должно было величественно символизировать «Рождение сверхновой в созвездии Лебедя». Третий холст занимала ярко-алая клякса. По задумке это был «Портрет внутреннего ребёнка в момент ярости», но все гости студии почему-то сочувственно спрашивали, не залила ли она случайно картину кетчупом.
Старый паркет, помнящий, кажется, ещё сталинские времена, был надёжно скрыт под слоями газет, забрызганных всеми цветами радуги, и россыпью засохших тюбиков, похожих на использованные гильзы.
На стеллаже среди хаотичных залежей угольных карандашей и банок с кистями, которые застыли в стаканах вечными окаменевшими букетами, гордо возвышалась гора книг по анатомии. Полина использовала их вместо подставки для тарелок. Огромный том «Миологии человека» сейчас служил фундаментом для засохшего круассана, оставшегося со вчерашнего ужина.
Полина сидела на антикварном табурете (у которого не хватало одной проножки, отчего конструкция угрожающе кренилась влево) и пыталась медитировать.
– Оммм… – выдохнула она, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. – Я чистый сосуд. Я проводник высшей красоты. Я выше бытовых проблем. Я не думаю о счетах за свет.
На Полине была её любимая розовая футболка с пёстрой надписью «Художника обидеть может каждый, а накормить – никто», растянутая настолько, что левое плечо постоянно норовило оголиться, и короткие шорты, которые после трёх лет работы превратились в пособие по теории цвета: пятна ультрамарина соседствовали на них с брызгами кадмия и капельками лимонного акрила. В этом наряде Полина – обладательница копны непослушных волос цвета испуганной пшеницы и глаз, в которых вечно отражалось апрельское небо над Арбатом, – сейчас больше походила на домового Кузю, который объелся радуги. Радуга просилась обратно.
В голове предательски зазвучал громовой голос профессора Григорьева. Вчера в институте он устроил ей настоящую экзекуцию перед всем курсом.
– Лисицына! – орал он так, что сотрясались стёкла, а голуби в испуге улетали в другой район. Его короткий толстый палец так и норовил проткнуть её свежую работу. – Это что за винегрет в космосе? Где форма? Где кости? Где, я вас спрашиваю, анатомическое страдание?! Если максимум через две недели на моём столе не будет лежать академический мужской портрет – живое, дышащее мясо, Полина! – то грант уплывёт к Иващееву, а вы пойдёте рисовать ценники в супермаркет. Хватит с нас ваших треугольников!
– Мясо, – пробормотала Полина, открывая один глаз. – Где я ему возьму мясо в девять утра на Кутузовском? Единственное мясо поблизости – это стейки в ресторане внизу, но они вряд ли согласятся позировать бесплатно. Мне даже они сейчас не по карману, – она с тоской вздохнула. – Получит мои денежки Иващеев-Кащеев и не подавится. Нет уж! Кукиш ему, а не грант!
Она решительно откинула назад волосы и схватила угольный карандаш.
Нужно было просто начать. Сделать первый штрих. Представить идеальную мужскую натуру.
Перед мысленным взором возник мощный силуэт: широкие плечи, напряжённая линия шеи, бугры мышц на руках…
Полина затаила дыхание. Её рука, испачканная в графите, осторожно коснулась девственно-белого холста. Она вывела безупречную линию плеча, спустилась к лопатке, почувствовала ритм тела… и тут её воображаемый натурщик внезапно повернулся.
Рука Полины дрогнула. Сердце предательски ёкнуло, а внизу живота образовался холодный узел паники.
– Ой, мамочки, – пискнула она.
Карандаш совершил непроизвольный кульбит. Секунда, и над мощным атлетическим торсом, который она только что набросала, выросли треугольные ушки, пушистые щёки и длинные, вызывающие усы.
Полина застыла, глядя на результат. С холста на неё смотрел суровый качок с головой кота из мультика.
– Ну вот, опять! – она в отчаянии отбросила карандаш, который со стуком покатился по паркету, спрятавшись среди клубов пыли под шкафом. – Полина, соберись! Тебе двадцать два, ты художница, без пяти минут мастер, а ведёшь себя так, будто увидела голого пацана в школьной раздевалке! Это просто мышцы. Это просто… биологические объёмы. Всё естественно. Всё… природно.
Она встала и принялась мерить студию шагами, ловко перепрыгивая через груды набросков.
Ей нужен был импульс. Что-то, что вырвет её из этого кошачьего комфорта и наконец-то заставит встретиться с реальностью.
Полина споткнулась о закрытую банку акрила, немного попрыгала на одной ноге, чтобы унять вспышку боли, а потом остановилась посреди бушующего океана творческих мук и воздела руки к желтоватому потолку, с которого свисала люстра, а с люстры – одинокая серая паутинка. Паутинку качало ветерком из распахнутого окна.
– Господи! – взмолилась Полина, обращаясь к паутинке. – Дай же мне знак, что делать!
То ли она заорала так громко, что наверху услышали.
То ли просто Вселенная не выдержала и откликнулась.
В ту самую секунду, когда Полина озвучила свою отчаянную мольбу, тишину мансарды разорвал звук такой мощности, будто прямо за стеной кто-то решил открыть портал в преисподнюю с помощью промышленного бура.
ВЖЖЖЖЖ-ДРРРР-ТАТАТАТА!
Стены вздрогнули. Стаканчики из-под кофе на столе заплясали, а с потолка на свежего кото-человека посыпалась мелкая пудра исторической штукатурки.
– Мой Аполлон! – взвизгнула Полина, бросаясь спасать холст, пока он не превратился в «Аполлона в снегу».
Но человек за стенкой только входил во вкус. Похоже, утренний сеанс деструктивного искусства официально был объявлен открытым.
Полина застыла с поднятыми руками, чувствуя, как мелкая известковая пыль оседает на её волосах, превращая «испуганную пшеницу» в «седого ветерана художественных войн».
ВЖЖЖЖ-ТАТАТАТА!– взревело за стеной с новой силой.
Казалось, сосед решил не просто повесить полочку, а прорубить прямое окно в Кремль.
– Ах так?! – Полина вытерла нос, оставив на нём жирный след графита. – Значит, это твой ответ, Вселенная? Что ж! Вызов принят!
Она заметалась по студии в поисках оружия возмездия.
Швабра?
Слишком мягко.
Тубус?
Слишком интеллигентно.
Взгляд упал на пылящуюся под стеллажом ярко-розовую гантель весом в два килограмма, которую она купила в приступе решимости начать новую спортивную жизнь с понедельника. Понедельник наступил три месяца назад, гантель использовалась как гнёт для распрямления листов. Полина лишь радовалась, что ей не взбрело в голову лезть в кредитку и тратиться на велотренажёр. Пришлось бы превратить его в вешалку для одежды, чтобы приносил хоть какую-то пользу. Гантель была практичнее.
Схватив холодный металл, Полина решительно подскочила к чугунной батарее.
ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫЫЫЫНЬ!– разнеслось по системе отопления всего подъезда.
Дрель мгновенно захлебнулась и смолкла. В наступившей звенящей тишине было слышно только, как тяжело дышит Полина и как где-то внизу испуганно гавкнул соседский шпиц.
– Вот тебе! – прошипела она в стену. – Знай наших, разрушитель! Здесь живёт искусство! Здесь живёт…
Она не успела договорить. Из-за стены донеслось три коротких, издевательских «вжика». Будто сосед смеялся ей в лицо на языке электроинструментов. А потом дрель запела снова. Ещё мощнее и увереннее. С каким-то победным рокотом.
Это было оскорбительно. Полина почувствовала, как внутри неё просыпается не просто художница, а настоящая фурия с Кутузовского проспекта.
– Ну всё, мастер-ломастер, – Полина швырнула гантель на пол. – Ты сам напросился на очную ставку.
Она подлетела к зеркалу, которое стояло на полу, прислонённое к стене. На лице пятна от угля, розовая футболка перекошена, в волосах штукатурка.
– Прекрасно, – оценила она свой вид. – Идеальный образ для того, чтобы устроить скандал столетия.
Она натянула на ноги свои верные безразмерные шлёпанцы, которые при каждом шаге издавали звук, похожий на хлопки ласт, и, не потрудившись даже стереть с носа уголь, выскочила за дверь.
Полина вылетела в общий коридор. Шлёпанцы-ласты азартными хлопками по кафелю задавали ритм её праведному маршу.
Коридор сталинки встретил её непривычным амбре. Вместо тонкого аромата дорогого парфюма соседки-филолога с четвёртого этажа или запаха жареной картошки соседей с третьего, здесь царил дух тотального разрушения: пахло цементом, горелой проводкой и мужским упрямством.
Дверь квартиры №42 была распахнута настежь. Из её недр вырывались клубы белёсой пыли, напоминавшие дымовую завесу.
– Эй! Есть тут кто живой? – выкрикнула Полина, смело шагая в туман. – Выключите свою машину смерти! Вы нарушаете закон о тишине, закон о творчестве и закон о моём психическом здоровье!
Она сделала ещё два шага и замерла. Из гипсового марева, словно призрак оперы (или скорее призрак каменоломни), медленно выплыл мужской силуэт.