Елена Маючая – Обратная сторона радуги (страница 8)

– Какой занимательный гипертрофичный невус! Вы растете, и он вместе с вами, голубушка. В любом случае абсолютно неопасный, просто родимое пятно, – доктор верил в ересь, которую нес, так же искренне, как священник в силу Божью.

На всякий случай поехали на другой конец города ко второму шарлатану. Платному. В итоге за двухдневную ставку матери потеряли час и получили мудрый совет: «Хорошо бы в столице дерматологу показать, специалист такой по папилломам и прочим лицевым неприятностям». Выписал рецепт: пятно протирать лимонным соком и делать примочки из простокваши. А произнося «прочие неприятности» нагло рассматривал то ли юный второй размер, то ли зрелый четвертый. Ева вышла из кабинета удрученной, мать приободренной. Вечером, напевая веселую чепуху, родительница окислила и увлажнила дочкину щеку. Остатки лимона употребили с чаем, остатки простокваши пошли на омоложение матери. К следующему вечеру бабушка забыла приобрести рецептурные средства. Затем их забыла купить мать. После Ева перестала даже напоминать, все равно бесполезно.

Весной в классе появилась новая ученица, тоже с невусом и тоже на правой щеке, но маленьким, черным, изящным, похожим на бархатную пуговку. И звезда Евы окрасилась в багряный. Генрика была не только красива, но и коварна. Она не приняла приглашение Павла сходить в кино, даже не посмотрела в его сторону. Кроме того отец ее был назначен на завод заместителем директора, а не каким-нибудь там инженером. Пришла очередь влюбиться Павлу. Надкушенные ранетки ликовали. Ведь иногда месть бывает слаще любви.

Павел стал караулить Генрику после уроков, та попросила водителя отца забирать ее из школы, Ева подглядывала за ними, жертвуя новые чулки шиповнику. Павел притащил в класс большую коробку эклеров, раздавал их направо и налево, Генрика не взяла, а Еве не досталось. Павел подстригся по последней моде, Генрика распустила тяжелые каштановые волосы. И теперь Ева смотрела на шикарную гриву чаще и дольше, чем на Павла. Ведь иногда зависть сильнее любви.

***

Мать не повезла Еву в столицу к специалисту по кожным неприятностям. Но тем летом столица сама приехала в козью глушь. В лице фотографа глянцевых девиц. Он привез треногу, канистру с фиксажем, яркие тряпки и пару тощих моделей. Несколько дней снимал то шифоновую, то крепдешиновую дистрофию на фоне пышных зеленых лугов, яркого, как желток домашних кур, солнца и сине-белой небесной глазури. А по вечерам вылавливал из фиксажа проявленных девиц и рвал в клочья – не то, не те. Пока не встретил Еву, вернее, ее пятно. Девушка шла, перекинув через плечо полотенце, с далекого заросшего камышом озера, искупавшись в котором гадкие утята перерождаются в прекрасных лебедей.

– Эй, милая, хочешь, я сделаю тебя знаменитой? – спросил фотограф. – Я могу снять закат на твоей щеке и дождливое утро в твоих глазах. Я подарю тебе славу и номер журнала с моим автографом.

Конечно же Ева захотела автограф. Из скорлупы фотографа вылупился художник, который снимал ее звезду и на восходе, и в жаркий полдень, и утомленными розовыми вечерами. Распинал Еву на рапсовых полях, на изумрудных склонах, на жгучем горчичном песке. А после проявлял свою пасторальную музу, рассматривал и довольно прищелкивал языком – что надо! Глядя на себя застывшую, Ева с верой всматривалась в недалекое будущее, вылетающее из объектива. В начале июля она получила подарочный автограф, а потом еще один, уже в августовском номере.

Неприлично большие тиражи когда-то некрасивой одноклассницы повернули вспять и зависть, и любовь. Прежде слепой Павел прозрел и приглашал Еву на все премьеры и во все кафе, но только она теперь не хотела. И вот уже Генрика отказалась от услуг водителя, но слишком поздно. Девочки в классе обсуждали не пятно, а глянцевую тонкую талию и длинные ресницы. Бабушка чуть меньше стала жертвовать Богу и с пенсии немного расширила возможности Евиного гардероба. Даже серая мать отныне смотрела на дочь не как на бракованную, а как на уникальную, с удовольствием выпивая за ее здоровье и успех.

Сверхновая Ева пылала, и ночь приходила к ней с такими волшебными и многообещающими снами, что в конце октября звезда достигла апогея. Ева стала не просто любимой, а обожаемой. В какой-то ноябрьский вечер Генрика показалась ей обычной и жалкой, как и все остальные одноклассницы. Исчезла глупая длинная челка, превратившись в короткую, прямую, дерзкую. Прежде тихий голос звонко зазвучал в церковном хоре. И в дневнике появились замечания учителей типа «весь урок любовалась собой в зеркальце». Увы, после вознесения следует падение, если, конечно, ты не сам Господь или его заместитель на грешной земле. Так говорил святой отец, по словам бабушки весьма неглупый человек.

В декабре звезданувшийся фотограф приехал в городок снова. Он желал снимать теперь красное на белом: упоительно свистящих клестов, тяжелые кисти рябин, кровь жертвенных козлят, припорошенную черепицу пряничных домиков и, конечно, астральную девушку Еву. А потом, едва сойдя с поезда, уже не Еву, а Генрику. Проклятые отцы-заместители директоров, которые существуют для того, чтобы перехватить фотографа и перекупить счастье на маленькой железнодорожной станции, пожав одними грязными руками другие, не менее испачканные. А у Евы не было отца, даже заместителя отца не существовало. У женщины в сером костюме оказалось слишком много кандидатов на родство с Евой, а значит, никого конкретно.

Однако не все так просто. Как бы не была красива Генрика, ей не хватало той самой «звездной» изюминки. Которую не компенсировали ни мертвый песец на воротнике, ни красное платье в белый горох прилипших снежинок, ни уверенный в отцовских деньгах взгляд, ни каштановое изобилие на голове. Фотограф был явно недоволен, вместо зимней сказки о девушке-звезде на снимках разыгрывалась какая-то буржуазная комедия, такую не захочется пересматривать и хранить в аккуратной подшивке ни одной столичной моднице. Нет, на фото были безупречные вещи: пейзаж, свет, девственные сугробы, нагая березовая роща и голубые еловые лапы. Но новая астральная девушка, увы, выглядела фальшивкой. Взяточник и по совместительству хранитель вылетающих из объектива пичуг назначил встречу в милом ресторанчике, где подают козлят под пикантным соусом. Отобедав плотно и за чужой счет, фотограф отрыгнул правду вперемешку с чесночными хлебцами. Генрика марала соплями шкуру, содранную с песца, и умоляюще смотрела на всемогущего родителя. Заместитель директора не был изобретательным, он просто щедро добавил. И изобретательным стал столичный чародей. А за Еву никто не дал ни гроша.

Красной помадой женщины изображают доступную страсть, которая потом стирается поцелуями, салфетками и пирожками с козлиным ливером. Фотограф нарисовал на правой щеке Генрики пылающую звезду. Яркую, негасимую. И все получилось. Генрика вышла в тираж, а после вылетела в астрал. Звезда ведь так и осталась с ней. Пятно категорически не удалялось. Не помогло мыло, не справился спирт. В последнем полугодии на уроках от Генрики пахло сначала ацетоном, потом керосином. Пятно то отливало глицериновым блеском, то хранило в трещинках кожи следы соды. Поначалу все в классе думали, что Генрика специально малюет его каждое утро и повторяли следом. Красные астры множились сперва в масштабе класса, после и всей школы. Учителя подобное подражательство не одобряли и приказали привести щеки в надлежащий ученический вид. «Носить» пятна разрешили Еве – что Бог дал, и Генрике – по статусу отца и из-за «странной реакции кожи на красный пигмент» (так единогласно назвали инцидент с помадой оба городских доктора). Две звезды в одном школьном периметре – это уже слишком, Павел находился на грани нервного срыва: он то любил их обеих, то обеими же брезговал, поэтому вполне ожидаемо вернулся к непримечательной Евиной соседке – черноволосой и теплой, как парное молоко.

Наступил март. Ева не по-весеннему увядала. Популярность сходит быстро, как опаленный солнцем снег. Снова отрастила челку, притихла в церковном хоре и повторно влюбилась в Павла. Но завидовала теперь обычным девочкам: на равнине спокойнее, ибо на высоте дуют переменные ветра, а в низине затхлый болотный воздух да квакающее одиночество. Через неглупого божьего слугу после бабушкиных пожертвований – вновь основательных, Ева попросила у Господа сделать ее самой обычной. И была услышана.

Другие просьбы передала Богу Генрика. Безо всяких денежных вложений, авторитет отца был надежнее любых монет. Вторичная звезда желала блистать с новой силой, раз уж пятно не выводилось. Мечтала поехать в столицу, найти сумасшедшего фотографа и снова воссиять с обложек новых номеров. Но то ли святой отец осуждал жадность и не донес в истовых молитвах желания Генрики, то ли ангелы в небесной канцелярии что-то напутали: поездка в столицу случилась, но все пошло не так.

Ваятеля глянцевых звезд нашли быстро, уговаривали долго и сулили приличные гонорары.

– У тебя в запасе целая стая пичуг, так потрать с десяток на мою Генрику! – требовал заместитель директора завода. – Я ведь тоже жил в столице, тут дорогая любовь и самые вкусные фаршированные перепелки. Или ты предпочитаешь перепелов?