Елена Маючая – Обратная сторона радуги (страница 7)
– Открой первый файл по порядку и перейди в режим «Самостоятельное изучение». Мне иногда нравится, как ты монотонно бубнишь, но сейчас не тот случай, прости, – и я начинаю читать безо всяких диагоналей, пытаясь вникнуть в незнакомый и завораживающий текст…
Звезда Евы
На исходе лета у Евы закончилось детство. Вместо вкуснейшего шоколадного торта «Вузетка» они с бабушкой пили чай со вчерашними «Баядерками», которые вечером за полцены продавали в кондитерской напротив, а за окном зажигались подслеповатые фонари.
Позже Еве не спалось. Именинница залезла на подоконник и разглядывала ночь в августовской двурогой короне. Ветер собирал в саду яблоки, хаотично раскладывая на земле, в колючей проволоке малины запуталась и обреченно вскрикнула невидимая птица, на соседней улице залаял глупый цепной пес. Ева щелкала выключателем ночника, тускло подмигивающего темени за окном. Та в ответ вздрогнула, с расшитого топазами плаща ее отклеилась звезда и полетела вниз, рассыпаясь на тысячи драгоценных пылинок. Одна из них влетела в форточку, покружилась по спирали и замерла на Евиной правой щеке. На отвратительной красной щеке с родимым пятном, которое днем прячется за длинной челкой-шторой. Резко кольнуло. Ева потерла скулу, размазывая астральную пыльцу по коже. Боль исчезла. Ева, зевнула, глотнув прохладный ночной эфир, и вернулась в постель. А звезда пустила корни…
Утром заспанная Ева спустилась вниз на кухню. Женщина в сером костюме сидела на стуле, курила папиросу без мундштука, и, качая в такт ногой, вполголоса напевала вышедшую из моды мелодию. Бабушка наливала серому костюму заварку в любимую Евину кружку и обещала раздобыть радамер и парное молоко. Ева парное молоко терпеть не могла.
– Привет, Евка, – серая женщина первая заметила девочку. – Ты совсем не помнишь меня? Не поцелуешь маму?
Ева не помнила, но узнала. Женщина с папиросой стояла в рамочке рядом с ней трехлетней, и сама была маленькой девочкой на фотографиях с молодой бабушкой. Только уже на тех снимках, что хранились в альбоме. Знакомая незнакомка была раньше, в прошлой жизни. А теперь начала существовать в этой реальности и за минуту перестала быть просто серым суконным материалом. Бабушка обернулась, разогнала рукой папиросный морок и сказала чересчур громко и торжественно:
– Праздник-то какой сегодня! К тебе мама вернулась! Сбегай к соседке, попроси радамера и молока, скажи, с пенсии сразу рассчитаюсь, – и снова засуетилась с чаем.
Ева согласно кивнула – праздник так праздник, послушно шагнула к матери, наклонилась. «Поцелую, обниму, и она станет мамой» – подумала Евка. Чуда не произошло, но кем-то все же стала. Задержала взгляд на пылающей щеке, тронула пальцем, забыв спрятать выражение фальшивой озабоченности куда подальше.
– Оно растет и становится краснее. Показывала ее врачу? – обратилась она к бабушке так, как будто Евы уже не было на кухне.
– Моей пенсии хватает только на еду и Евкины учебники. Да и зачем ей врач? Пятно не болит, как мои суставы в дождливую погоду. Был у нас тут солидный, умный и бесплатный доктор. Так вот, он сказал, что винные пятна не лечатся, зато безопасны. Подумаешь, пятно! Люди живут без рук и без ног. Так говорит наш святой отец, а он точно неглупый человек. Я постоянно вношу пожертвования, часто молюсь и хожу в церковь. Ты теперь тоже должна молиться почаще, – сказала бабушка то ли внучке, то ли дочери.
Так уж получилось. Вместо Евы на свет появилось пятно. Родилось в столице, а потом оказалось в маленьком двухэтажном доме с черепичной крышей. Росло вместе с Евкой, ходило в школу и жило без матери. У пятна не было друзей – в классе учились сплошь светлоликие дети, зачем им дружить с мерзким невусом? Еве не нравилось, когда пятно называли винным. Оно никого не пьянило, зато Ева испытывала постоянное чувство вины за то, что они родились вместе. Пробовала маскировать слоями дешевого тонального крема, но получалось только хуже: из ярко-красного дефект превращался в грязно-бордовый, как перебродившая вишневка. Чтобы меньше обращали внимания, Евка спрятала за светло-русой ширмой свое второе Я, училась так себе – без провалов и без успехов, и вполголоса пела в церковном хоре хвалу Господу.
Соседка в долг не отпустила. Увезла козий сыр на рынок, а парное молоко так и осталось в черной козе – для козлят, которых заколют к большому празднику. В маленьком городе все знали и про Евкино пятно и про женщину в сером костюме, которая продавалась сама, продавала других девушек и отсидела в тюрьме, а теперь вот вернулась домой. Потому что в тридцать шесть лет в столице не продашься даже за бесценок. Зато тут есть дом с кухней и тремя комнатушками – этакими камерами, а еще имеются обычная мать, немного бракованная дочь и завод, на котором выдают серую спецовку (почти одного оттенка с костюмом) и скромную зарплату. А много ли надо на четвертом десятке? Остальное же или бог простит, или святой отец отпустит за небольшое пожертвование, неглупый же человек.
Пару месяцев Ева ждала каких-то больших перемен. Но их не наступило. Размеренное скучное одиночество продолжалось и первые полгода, и далее. Даже в доме ничего особо не изменилось: прибавилась пара ботинок у порога, тарелка во время обеда, появилась уже другая любимая кружка да всё провоняло табаком, вот такие новшества. И, в общем-то, все было неплохо. Бабушка крутилась на кухне, экономила на родных и на себе, но не на боге, а по вечерам слушала прерывистые и сипящие голоса, вылетающие из старого радиоприемника. Мать посещала с одинаковой прилежностью завод, парочку грязноватых шинков и чистенькую церковь. И теперь Ева стыдилась не только пятна, но и матери. У пятна хотя бы не было увлекательных историй, которые так невежливо громко рассказывать длинной очереди в булочную. Ох уж эти истории без срока давности, без срока прощения! Такие пошлые, гадкие, а главное, чужие. Так и хочется слушать, слушать, а после перевирать, добавляя новые сдобные детали с маком – рельефные, плетеные, масляные, чтобы затем ловко распродать вперемешку со свежим хлебом.
Время шло. Евка как-то незаметно из подростка превратилась в девушку с густой длинной челкой, выросла из круглоносых туфель, из белых футболок, которые можно было носить без бюстгальтера. Выросла даже из Евки, став для всех уже Евой. Почти обычная девушка среди взрослеющих одноклассниц, но единственная с красной меткой. И настала пора первой любви.
В конце сентября, когда в маленьких палисадниках увядают разноцветные астры, звезда на Евиной щеке проснулась и начала распускаться. В классе появился Павел – новый ученик, которому начали поклоняться, как тезке апостолу. Он был высок, строен и хорош собой – снежнокожий, сероглазый, с римским профилем и охапкой пшеничных кудрей. Его отца перевели из столицы главным инженером на провинциальный завод. С таким одноклассником хотелось сойтись поближе: парни потянулись за дружбой, девочки за любовью. В длинном листе ожидания Ева оказалась последней, позади толстых и картавых, даже после соседской дочери с волосами цвета козы, разделенными на пробор с перхотью.
Так ужасно быть красивой лишь наполовину. Двадцать восьмого сентября Павла посадили с Евой. Она застыла на несколько часов, словно Галатея, боясь повернуть голову, чтобы не развеять миф. И целых пять уроков Ева была тихо счастлива. А на шестом пятно вызвали к доске. Задача по физике никак не хотела решаться быстро и правильно.
– Прекрати смотреть на меня одним глазом, заправь челку за ухо! Ты же из-за нее ничего не видишь! – приказала учительница.
Ева под дружное, но не дружеское хихиканье класса показала Павлу лакмусовую метку.
– Надеюсь, это не заразно, – сказал он и отодвинулся к краю парты.
А двадцать девятого сентября Павел пересел к более безопасной перхоти. И теперь довольная соседская дочь блеяла на переменах громче черной козы. Недолго. Примерно до жертвоприношения козлят. Павел предпочитал разнообразие и подсаживался к одной, потом к другой… Прямоугольник класса быстро трансформировался в треугольник, а после в порочный круг. Павел приглашал девушек в кино, затем в кафе, после в гараж, где стоял его мотоцикл и автомобиль отца. Брал, что положено по роду (ну неспроста ведь этот римский профиль) и по статусу отца, а затем выбрасывал, как надкушенные червивые яблоки. Ева осталась нетронутой, хотя сама жаждала соблазнить Павла Эдемским плодом.
Она высаливала слезами распустившуюся уже во всю щеку звезду, шлифовала ее о подушку и с горечью подсчитывала, как ходики отмеряют секунды, минуты, часы, дни, месяцы прожитые безответно. Не помогало. Звезда светила все ярче, лучи становились все длиннее. Один из них проник в Евин рот, и теперь, когда она говорила, складывалось впечатление, что она жует красную нить. Вот только нить не выводила из лабиринта, а наоборот, заставляла страдать сильнее, сильнее, еще сильнее. Раньше в школе над ней смеялись, теперь же брезговали и никак не могли оторвать взгляд от щеки, как от уродства прокаженного.
Мать наконец-то скинула рабочую робу, оставила на пару вечеров шинки и повела Еву к местным светилам. Солидный умный и бесплатный доктор (по словам бабушки) находил внешний вид невуса занимательным, он так и сказал: