Елена Маючая – Обратная сторона радуги (страница 3)
Вечером я должен оценить все съеденное и все проделанное, прочитанное, изученное за день, чтобы Миа передала данные в Ликвидацию. В свою очередь Миа поставит баллы каждому моему занятию, которое произошло в ее присутствии: сну, умыванию, бритью, правильному пробору в волосах… Каждый мой вдох хранится в Базе и анализируется программой «Исправитель». В Ликвидации постоянно размышляют об устранении всего получившего низкий балл. Иногда мне кажется, что дальше размышлений дела не идут. Хотя мне много чего кажется. Потому что надо всем этим трудятся лучшие умы – наши Наставники, заботящиеся о постоянном повышении качества жизни. Именно так написано в Инструкции. Но ведь пустые мюсли на завтрак и суп полный кабачков на обед – это же просто низкокалорийная катастрофа. И почему только у нас нет отрицательной десятибалльной шкалы?! И вообще, когда тебя так пристально изучают и оценивают, ты либо очень важный экземпляр, либо не особо нужный, наподобие тысячелистника – вроде бы сорняк, но может сгодиться в оздоровительном травяном сборе. Я стараюсь быть полезным. А разве можно иначе? Хотя между «стараюсь» и «получается» целая пропасть.
Кабачки ускоряют метаболизм настолько, что кажется, будто лифт поднимает на пятый этаж минут десять. Одна кабинка занята, а из второй выходит человек, который не поднимает сиденье. При виде меня удлиненное лицо Аарона поломам разрезает ухмылка – от уха до уха. Когда леплю батоны, я делаю подобные надрезы на сдобном тесте, чтобы лучше пропеклось. «Хлеборот, батоноголовый, сдобище…» – про себя я могу называть Аарона хоть как. В голове я многих называю иначе, нежели написано на их одежде. На моих вещах коротюсенькое «Боб», если прочитать наоборот, получится тоже самое. Абсолютно неинтересное имя. Лучше бы меня звали Обб или Ббо. Однозначно веселее звучит.
В Инструкции не запрещено иногда мочиться в раковину, увы, сейчас мне хочется большего. После туалета совершенно не желаю мыть руки в общей раковине: к раскисшему мылу прилип сомнительный волосок, а вот на полотенце уже безо всякого сомнения сопля. Не моя. Жаль, я не могу попасть в свою комнату с персональной чистой раковиной, утром мы выходим, и срабатывает замок, который откроется только в 22.00. До сна останется полтора часа. «Достаточного для отдыха и самоанализа» – гласит Инструкция, «достаточно для безделья и трёпа с Мией» – считаю я.
Пока еду на стройку, живот, так и не очухавшись от кабачкового супа, издает плохие кишечные звуки в сторону составителей меню. Это дает мне некоторое преимущество. В автобусе вокруг меня расступаются, вопросительно глядя, как на корову, поднявшую хвост: сейчас исторгнется только вонь или не только, а, старина Боб? Пусть думают что хотят, зато не оттопчут ноги до некроза мягких тканей. Здесь практически все общее, совместное, коллективное, предназначенное абсолютно для всех. Но только не мои ноги. Я очень дорожу ими, как и всем персональным.
На первом этаже дома 2030/4/2 мне выдают валик, которым предстоит водить по стенам туда-сюда, квадрат за квадратом, целых три часа с небольшими перерывами. Это валик для коллективного пользования. Потому он в засохшей краске. Мне страшно подумать о гигиене нижней части туловища, будь она тоже общей. По-хорошему валик надо бы сначала отмыть, но я сразу пихаю его в кювету и перекрашиваю когда-то ярко-зеленую стену в серую реальность с многочисленными подтеками. Впрочем, разводы и щедрые ручьи придают стене некую индивидуальность, но после второго слоя она исчезнет.
Контролирует малярную деятельность хорошо знакомый мне Ян. На него так положительно действуют утренние и вечерние регуляторы, стимуляторы, стабилизаторы, корректоры и прочие, одним словом, усреднители, что он уже второй год трудится в Контроле. Я помню Яна практически с того же момента, что и себя. Этот парень всегда стремился быть лучше других. Честное слово, он успел бы окучить половину кукурузного поля, пока я только-только переобулся. Ян – сверхсущество: человек-мотыга, человек-строитель, человек-электрик, человек-безропотный пожиратель цукини, в конце концов. Поэтому Ян и ему подобные попадают в Контроль, чтобы наблюдать, как мы моем туалеты, стрижем газоны, потрошим рыбу, плаваем брассом, читаем (а не бездельничаем) в Библиотеке полезные статьи и научные работы о мюонах и тау-лептонах, биоценозе и бентосных организмах, вникаем в абразию и суффозию, изучаем океанографию, радиомеханику, астрономию, всё-всё. Сейчас Ян должен оптимизировать мои малярные потуги.
– Хорошо, Боб! Очень хорошо! – говорит он.
Увы, именно со слова «хорошо» всегда начинается плохое. Если его сказал контролер. Они сперва всегда хвалят. Меня тоже научили сначала стимулировать. Коз и коров. Перед дойкой. Так животные дают больше молока.
– Даже отлично…
«Отлично» – провал такой глубины, что Марианская впадина в сравнении покажется обычной канавой. В данном случае это означает «второго раза будет явно маловато». Действительно так. Зато у кого-то будет целых три слоя серой краски – один основной и два бонусных, чтобы стало сере-пресеро – от души! Вообще-то мы редко получаем что-либо дополнительно: еще одно одеяло, порцию фисташкового мороженого больше двухсот грамм, запасные трусы на случай кабачковой диеты или факультативное внимание кого-нибудь из Наставников. Или помытый предыдущим маляром валик.
Однозначно в этой комнате поселится настоящий счастливчик: мало того, что на стенах три слоя краски, так еще из окна видно океанскую даль, в которую по вечерам погружается солнце. Тут можно лежать на кровати, которую я пока не успел сломать, смотреть на темнеющие волны, рассеянно говорить с адаптированными к тебе версиями Мии, Тильды или Кайлы, а в голове включать на полную громкость музыку Вивальди. Сейчас у меня из окна видно окно. В доме 2028/5, что напротив, живет парень по имени Гудбранд. Редкий случай, когда я доволен своим нехитрым ярлыком – Бобом. Кроме кашляющего имени он практически ничем не отличается от меня: носит серую одежду, соблюдает распорядок дня, оценивает каждый прожитый день по десятибалльной шкале, поднимает сиденье унитаза и, наверное, тоже не прочь иметь другой вид из окна. Скорей бы переехать!
Наношу слой за слоем, метр за метром, час за часом. Каждые тридцать-сорок минут рядом со мной возникает Ян, принимает работу, оценивает и дает добрые советы. В Инструкции написано так: «Добрые советы помогают нам стать совершеннее». За три часа я выслушал от этого сверх Яна столько насоветованного добра, что должен стать малярным гением, однако, сжав кулаки, держусь изо всех сил и остаюсь собой. По сути, по отношению к Бобу контролеры, подобно «Регулятору эрекции», выполняют единственную функцию: чтобы не стоял.
Однако же малярные работы затягивают, что-то в этом действительно есть. В следующей комнате обхожусь уже двумя слоями. Вдруг мне приходит мысль оставить послание, и пусть оно совсем ненадолго, наверняка уже завтра закрасят. Я пишу серым пальцем на зашпатлеванной и покрытой белой грунтовкой стене «Боб», а рядом ставлю свой фирменный знак – дугу, которая может выгибаться в разные стороны: направо, налево, вверх или вниз. Как именно – зависит только от моего настроения. Сегодня дуга вниз.
– Это символизирует твою улыбку? Схематичная улыбка, хм, интересно! – надоедает напоследок Ян и протягивает чистую руку, чтобы пожать мою грязную за хорошую работу.
– Нет, это символизирует мою правую ягодицу, – и, видя сверхнедоумение на лице контролера, добавляю. – Схематичная половина задницы. Если лежать на левом боку. Вот смотри, сейчас я будто бы перевернусь на правый, – и уже собираюсь снова макнуть палец в краску.
Но Ян останавливает, настойчиво провожает, даже сам вызывает лифт. Ему явно не понравилась такая художественная интеграция геометрии в анатомию. Анатометрия. Или геометомия. Ого, да я только что создал сразу две новые науки. Целых две науки из одной задницы. Удивительно, да? Хотя Робин с ландышевой рукой прав – меня порой сложно понять. Увы, я и сам себя не всегда понимаю.
После кукурузных, гимнастических и малярных дел, после всех этих физических упражнений наступает действительно замечательный час в Хобби Доме. Хобби Дом у нас любят абсолютно все. У каждого есть собственное увлечение, тут никакие усреднители не помогут.
До Хобби Дома нужно добираться на автобусе, надо пересечь почти весь город наискосок. Автобус будет делать частые остановки. Первая – у квартала-дублера, на ней стою я, минут через десять доедем до Цветариума – огромной вечно пахнущей клумбы, окольцованной синим кариоптерисом: одна половина ее расположена под открытым небом, другая под прозрачной поликарбонатной крышей, состоящей из шести частей, которая раскрывается при дожде, а сейчас издали похожа на огромный бутон. Сегодня тошнотворно воняет дохлыми мышами – здорово, значит, расцвела орхидея фаленопсис и теперь вся облеплена мухами. «Мы гордимся тем, что вырастили у себя редкие растения со всего мира» – говорится в Инструкции. И я тоже горжусь. В любом случае ухаживать за миддлемистом красным намного интереснее, чем за баттернатом. Потому что баттернат – это обычная тыква.
После всяких бальзаминов, монтбреций, кентрантусов, вульфений и кудреватых лилий мы останавливаемся у многокорпусного Оздоровления – разноэтажного и от того похожего на огромного верблюда, с горбом бледно-зеленого гнойного цвета, на вершине которого расположена взлетно-посадочная площадка для коптеров. С их помощью осуществляется бесконтактная, а значит безопасная оздоровительная связь с другими городами. Вторая коптерная площадка находится наверху башни Ликвидации. Какой же с нее, должно быть, открывается потрясающий вид. Который мне недоступен. По Инструкции я не могу подняться на крышу Ликвидации, это разрешено только Наставникам, у них одних имеются персональные коды доступа. За городом есть взлетные полосы для грузовых коптеров, там я был много раз.