Елена Маючая – Обратная сторона радуги (страница 2)
– Ты правша или левша? – спрашиваю я.
– Правша. А почему ты вдруг интересуешься этим? – удивляется Робин.
– Неважно, – отвечаю, но внезапно меня озаряет. – Надеюсь, ты сегодня не экспериментировал. Впрочем, забудь.
– Уже забыл, Боб. Прости, друг, но я редко тебя понимаю, – пожимает плечами Робин.
Не обижаюсь, я сам себя редко понимаю, если честно. Куда уж там Робину.
Мимо проплывают дома – одинаковые восьмиэтажные коробки серого цвета с преобразователями солнечной энергии на плоских крышах. Вдали тоже здания, но сейчас в них никто не живет, а навстречу нам едут другие четырехколесные «початки». Поля расположены вокруг города, только на востоке нет сельскохозяйственных земель или жилых строений, там лишь океан с вереницей ветряков на побережье да зеленые горы. На городских улицах вовсю кипит работа: кто-то метет тротуары, кто-то подстригает газоны, кто-то соскабливает с лавочек метки чаек и голубей.
Ближе к месту назначения начинаю клевать козырьком бейсболки ландышевую руку – закончился асфальт, нас подкидывает на кочках. Со стороны, наверное, это выглядит так: люди слушают ритмичную музыку и в такт трясут головами.
На поле растут еще фасоль и тыква, чтобы кукурузе не было одиноко, ага. Эти овощи прекрасно уживаются вместе, совсем как мы в восьмиэтажных домах. Отличие лишь в том, что через месяц кукуруза станет здесь главной. Фасоль будет карабкаться к облакам по высокой соседке, а тыквам вполне хватит места внизу – настолько у нас щедрое солнце.
«Сегодня будет замечательный день…» – вернее, все замечательное закончилось до приезда сюда, потому что, следуя Инструкции, мы должны обработать по четыре полосы каждый. Мотыгой. Ручным инструментом, который помогает нам не вернуться в блохастые ряды приматов. Всё верно, всё правильно. Но каждая полоса – это около ста метров убегающей вдаль кукурузы. Почему бы сразу голыми руками не окучить полкилометра всходов, навсегда поставив точку в вопросе возможной деволюции.
Автобус избавляется от зерен в серых плевлах – нас в одинаковой одежде, оставляя возле ангара с сельскохозяйственным инструментом, сменной обувью и перчатками. Я не тороплюсь, совершенно некуда спешить, и пропускаю вперед и Сару, и Дилана, и Робина, и всех остальных. И ни разу не было случая, чтобы кому-то не хватило мотыги или пары рабочих ботинок из очень жесткой и прочной кожи, которые выставлены на стеллажах у стен по размерам: с тридцать седьмого по сорок пятый. Запасная обувь всегда в избытке, потому что с запасными пальцами ног напряженка. Они не висят комплектами или по одному под самым потолком с соответствующими бирками. Например, «полный набор, сорок первый левый мужской» или «мизинец: тридцать восьмой правый женский». Чтобы в любой момент можно было найти подходящую замену парочке тех, оттяпанных остро наточенной мотыгой.
Землю хорошенько полили позавчера, и теперь она классно липнет к инструменту тяжелыми жирными комьями. Окучиваю росток за ростком и одновременно удобряю почву минеральными солями собственного производства – с меня бежит пот. Ручной труд так же зануден, как и «Осенний сон». Но к концу первого ряда я тоже ускоряюсь, как музыканты, и даже становлюсь первой кукурузной скрипкой, потому что дико, дико, дико хочу пить. Солнце дубасит по затылку раскаленным кулаком, бейсболка уже не спасает, окучиваю росток за ростком, тороплюсь, попутно срубая то фасоль, то тыквы, потому что там, где заканчивается первый ряд, на другом конце поля есть несколько скважин. Я вволю напиваюсь, сбавляю на втором ряду темп и уже неспешно стараюсь не превратиться в шимпанзе. А на третьем снова ускоренно машу мотыгой – опять водопой. И в итоге самым последним добиваю четвертую полосу. Я всегда так делаю. Те, кто не любит ждать, помогают мне. Я бы тоже помогал, конечно помогал бы! Но только последним полевую возню всегда завершаю я. И тот самый момент, когда вижу согнутые спины товарищей, я лучше всех понимаю и полностью разделяю теорию Дарвина. Я – Боб, пусть и кукурузный, но человек, а не какой-то красножопый павиан.
В ангаре нахожу заранее припрятанные лоферы. Я всегда ставлю их в самый дальний угол и накрываю перевернутым ящиком, не кидаю где попало. Один раз я уже ходил в чужих, влажных и вонючих лоферах, потому что кто-то схватил и напялил первые подошедшие по размеру, а именно мои – сухие, чистые и, главное, без запаха гниющих ногтей. Теперь я поступаю так, чтобы моя обувь не попадала в чужое поле зрения. Хотя совсем не боюсь грибка, подумаешь, ножной мицелий. После всех стимуляторов и корректоров, которые принимаю ежедневно, вряд ли на мне может зародиться хоть какая-то форма жизни. Просто я желаю носить персональные лоферы и только их. Кстати, ботинки тоже прячу под ящик и не вижу в этом ничего плохого, в Инструкции о правилах хранения общей обуви молчок.
Не мое сознание, но моя поясница хочет полежать на чем-нибудь мягком и начинает ныть только при мысли о гимнастическом зале. Куда больше бы сейчас подошла рефлексия на белом песке у кромки океана, даже не пришлось бы прилагать больших усилий, чтобы почувствовать гармонию и единение с природой. Хотя слияние с окружающей средой я чувствую уже в автобусе, везущем обратно в город. В транспорте назло Дарвину воняет потными обезьянами.
Гимнастикой мы занимаемся в Спортариуме в центре города. Пятиэтажное здание в форме пирамиды с зеркальным фасадом полное тренажеров и спортивных забав, с большим бассейном, в который категорически нельзя писать.
В гимнастическом зале я более всего тяготею к снаряду «скамейка», она стоит вдоль стены, приглашая передохнуть особо уставших укротителей «коня» и «козла». Но сидеть долго не разрешено. В Инструкции написано «оптимальное соотношение времени тренировки к отдыху 1:3», увы, не в пользу скамейки. Корректоры делают меня намного лучше, чем я есть на самом деле, поэтому отдыхаю всего пару минут и после обреченно вешу на кольцах. А потом высекаю искры из глаз, ударившись копчиком то ли о конскую голову, то ли конскую задницу – ни морды, ни хвоста ведь у спортивной твари нет.
Лучше всего я дружу с перекладиной: сначала подтягиваюсь – в Инструкции написано «минимум 10 раз», вот я и выполняю ровно десяток упражнений, а потом закидываю ноги наверх и отпускаю руки. Я называю это ножным висом, в таком положении удобно наблюдать за стараниями и страданиями других. Во-о-он Жан – тоже трехбуквенный, как и я, но не такой ловкий, в который раз пытается сделать двойное сальто и кричит то на «язык», то на «мостик». Лучше бы отругал собственную тяжелую задницу. Мы все тут парни примерно одного роста и телосложения, но задница у Жана слишком широкая и квадратная, будто взята из другого комплекта и намертво соединена с туловищем позвоночником, как шампуром. Если Жана поставить между двух собеседников, то он не сможет повернуться к каждому одним лишь корпусом, ибо его жопа всегда перемещается в пространстве вместе с торсом. Поэтому стараюсь общаться с этим парнем индивидуально или вовсе не говорить. И вообще, Жан – совершенно банальный человек, это незамысловатое имя ему идеально подходит. А я вот Боб, увы. Квадратный зад младше меня на год, родился в самом холодном месяце – июле. И живет вместе с другими, родившимися в июле. У них дом под номером 2029/7, а я живу под номером 2028/3. Никаких секретов.
Через несколько месяцев мы переселимся в новый квартал, условно новый, просто отремонтированный от и до. По сути это просто дома-дублеры, там и будем жить. А в нашем квартале начнется ремонт, ибо время движется в одном направлении. Скорей бы переехать, у кого-то будет классный вид из окна – на побережье с ветряками и причалом для лодок. Вот только комнаты там меньше. Настолько, что кровать спускается с потолка в 23.30, а утром в 7.00 автоматически поднимается. После обеда я поеду туда, согласно расписанию у меня трехчасовые малярные работы, в дом 2030/4/2. Помещения практически полностью обставлены новой мебелью, иначе как бы я смог сломать кровать на шестом этаже? Когда-нибудь и в доме 2028/3, в моей комнате будет вот такая чудо-кровать. На нынешней я проспал целых пятнадцать лет, но сейчас мне восемнадцать. Нет, я не провел первые три года жизни на полу. Просто это отдельная история. Не люблю предаваться воспоминаниям на голодный желудок. А жрать мне – кукурузному гимнасту – уже сильно хочется.
Пока шел до столовой, нагулял такой аппетит, что сделал вид, будто стою в очереди сразу четвертым. Объяснил так: просто отходил на пять минут в прачечную.
– Зачем? Мы сегодня не сдаем постельное, – нудит сзади Аарон.
Да он меня сегодня просто преследует!
– Аарон, дружище, я заглянул в прачечную, чтобы понюхать твои футболки. Никак не могу поверить, что такой умный и воспитанный человек, как ты, может вонять прокисшим козьим молоком, – максимально громко вру я.
Очередь принюхивается к Аарону. Я торжествую, и уже получив поднос с едой, добавляю:
– Если бросить в свежее молоко одежду Аарона, она выступит в роли сычужного фермента, и в итоге получится отличный радамер. М-м-м, обожаю козий сыр.
Отстояв в очереди, Аарон садится подальше от меня и ест, кажется, безо всякого аппетита. Впрочем, мой тоже угас, вкусовые рецепторы разочарованы – пресно и травянисто. Такое надо жевать под «Осенний сон», а после дремать, уткнувшись лицом в полезную ржаную лепешку. Суп из цукини и костистая рыба с картофелем – много костей и мало картофеля, и, чтобы все это пропихнуть в пищевод, мятный лимонад. «Я чувствую, что ем исключительно качественную и вкусную пищу, но верю, что в этом сезоне будет неурожай цукини» – да, я умею настраиваться, любой научится, если на его подносе окажется силос.