Елена Матеуш – Как-нибудь перезимуем (страница 3)

– Всё, что здесь, это твоё приданное, – продолжил вещать кот, прогуливаясь по бортику, как по забору, и добавил, указав лапкой на этот резной брусок из тёмного дерева. – Видишь внутри шкатулку? Возьми её, уколи палец и капни кровь на камень в центре крышки. Так ты станешь её полной хозяйкой.

Я села на бортик сундука и достала небольшую шкатулку, которая сейчас больше походила на цельный резной деревянный куб без единого намёка на то, что он может ка-то открыться. От всего случившегося и, главное, от маминого голоса, мной овладела растерянность. Я никак не могла сообразить чем же мне проколоть палец, и Черныш, потеряв терпение, ударил по моей руке мягкой когтистой лапой так, что на царапине проступила кровь.

Я ранкой прикоснулась к камушку и он, до этого тускло-коричневый, внезапно засиял, словно внутри поселилась алая искра.

– Теперь ты его хозяйка, и чтобы в следующий раз открыть шкатулку достаточно будет просто прикоснуться к камушку. Нажми на него теперь.

Я послушно нажала и прежде монолитный куб с тихим щелчком раскрылся, как цветок с четырьмя лепестками. В одной секции лежали кольца, в другой – серьги, в третьей – бусы, а в четвёртой находился один-единственный кулон на серебряной цепочке. Камень в подвеске словно прятал внутри каплю первозданной тьмы или нет, ночного неба, ведь внутри мерцали голубые искорки, как напоминание о звёздах. Даже мой слабый дар позволил почувствовать, какая мощная сила спрятана в этой подвеске. Кулон завораживал, пугал и притягивал.

Я не могла отвести от кулона глаз. Рука сама потянулась к цепочке и вынула подвеску из шкатулки. Я надела кулон на шею, и камень скользнул мне под рубаху, прикоснулся к коже.

– Ты взяла его, – вновь заговорил Черныш, о котором я умудрилась забыть при виде волшебной вещи. – Знай, что магия, заключённая в нём, очень опасна. Обращайся к ней только в самом крайнем случае. Три раза камень поможет тебе, а что потом случится – никто не знает.

Это так напомнило мне время, когда мама учила меня волшбе, что я улыбнулась, и на сердце потеплело. Ученицей я была плохой. Уж очень дар у меня слабый, но мама всё равно заставляла меня учить бесполезные для меня заклинания. И сейчас Черныш говорил точь в точь, как мама на тех уроках – спокойно и строго.

– Украшениями, что лежат в шкатулке, можешь распоряжаться как хочешь: носи или продай, коль нужда в деньгах будет. А вот серебряные кольцо с бирюзой надень и носи не снимая. Этот оберег для тебя сделан. Коли беда на пороге – оно тебя предупредит, нагреется.

Я торопливо нашла указанное мамой колечко. Выглядело оно простенько, особенно на фоне лежавших рядом настоящих драгоценностей. Но меня эта простота только порадовала. Не представляю, как бы я носила золотые перстни в наших Грязях. Да и в дороге такие лучше никому не показывать. А вот серебряное колечко внимание не привлечёт. Я надела его на палец и стало тепло на душе, словно мама по голове погладила.

– Всё, что в сундуке лежит, потом рассмотришь. Сила моя, в Черныша вложенная, к концу идёт. Сейчас он тебе ещё покажет, как с сундуком обращаться, а дальше тебе самой уж во всём разбираться придётся.

Черныш потёрся головой о мою руку, словно прощаясь, а потом вновь заговорил:

– Коли нужно сундук закрыть, то прикоснись рукой к его стеночке и скажи: сундук, закройся!

Я встала, прикоснулась к боку сундука, и повторила нужные слова. Сундук послушно закрылся. Черныш трижды стукнул по нему лапкой, и он уменьшился.

– Если хочешь, можешь его ещё уменьшить. Для этого когда скажешь “Сундук, закройся!”, постучишь по нему не трижды, а три раза по трижды. Всё поняла?

– Всё.

– Что же, тогда прощай, Даринушка. Будь счастлива!

Не успели слова отзвучать, как Черныш, мамин фамильяр, стал таять, как дымка, и скоро сгинул, будто его и не было. Я зарыдала. Последняя память о матушке исчезла.

ГЛАВА 3

Когда вечером пришли Ждана с подругами, нос у меня распух, а глаза заплыли от слёз, так я рыдала по исчезнувшему Чернышу.

Увидев меня, такую красивую, девушки даже испугались:

– Что ещё случилось? – встревоженно спросила Ждана, обнимая меня.

– Если ты так не хочешь уезжать, так и оставайся, – предложила Голуба. – Как-нибудь перезимуешь. Неужто никто тебе не поможет? Неждан тебя точно не оставит.

На имени Неждана Голуба чуть запнулась, и я оценила её жертву. Мы с ней никогда особо не дружили. Нас объединяла только Ждана, у которой в приятельницах было полдеревни. Теперь, когда я знала о планах Виданы женить старшего сына на Голубе, я совсем по-другому оценила её молчаливое присутствие в нашей с Жданой компании.

Она всегда старалась быть поближе к сыну старосты, что вечно крутился рядом со мной. Похоже, он Голубе нравился, и если я уеду, то парень почти наверняка к ней переменится. После моего отъезда Ждана и Голуба останутся единственными девушками, с которыми он приятельствовал. Ждана своим бойким характером всегда немного пугала парня, а вот со спокойной тихой Голубой Неждан общался свободно.

– Я не из-за отъезда плачу. Это из-за Черныша.

– А что с ним?

– Он исчез…

– Сбежал, что ли? Так это с котами бывает. Нагуляется и вернётся. Или боишься, что не вернётся до твоего отъезда? Не бойся, если что – мы за ним присмотрим.

– Черныш не вернётся… Он же фамильяр мамин. Я ещё удивлялась, что кот не исчез сразу после её смерти. А он волю её исполнял. Исполнил – и ушёл.

– А что за воля-то? – поинтересовалась Веселина.

Она в моих подругах никогда не числилась. В её взглядах и разговорах мне часто виделась скрытая зависть, и я не понимала, почему она так стремится быть рядом со мной и Жданой.

Может, если бы подруга пришла только с Голубой, то я бы рассказала всё, а так при Веселине делать этого не хотелось, и я ограничилась частью правды:

– Да вот, колечко мамино передал. Это оберег в дорогу. Сказал, что матушка всегда хотела, чтобы я отсюда уехала. Он только этого и ждал.

– Ну не плачь, – обняла меня Ждана. – Жалко, конечно, котика, но тут уж ничего не поделаешь. Зато память у тебя о нём и матушке останется. Ты теперь знаешь её последнюю волю.

– А воля эта – уехать из наших Грязей, – радостно произнесла Веселина. – Видишь, и матушка твоя считала, что не место тебе здесь. Так что и возвращаться сюда смысла нет, когда проиграешь на Отборе.

Её радость по этому поводу меня покоробила, но Веселина права. Матушкина воля ясна. И наследство её позволит мне устроиться в стольном граде независимо от того, как закончится Отбор.

Девушки помогли мне со сборами, а после мы вместе поужинали, запивая нехитрую снедь принесённой девчонками брагой. Мы вспоминали разные истории, случавшиеся с нами, пели, обсуждали, что меня может ждать в дороге и какова жизнь в стольном граде, и засиделись допоздна. Потом Голуба и Веселина ушли, а Ждана осталась:

– Матушка сказала негоже тебя в такое время одну оставлять, а батюшка разрешил заночевать у тебя.

Я обрадовалась. Оставаться одной в опустевшем без Черныша доме не хотелось. После того как Голуба с Веселиной ушли, я пошла с подругой в чулан: показать ей и самой рассмотреть получше матушкино наследство.

Мне было немного боязно, что одной без Черныша справиться с сундуком не выйдет. Но всё получилось и три удара по крышке вновь его увеличили и открыли. Шкатулку с украшениями я показывать не стала, а вот вещи, что лежали в сундуке я в прошлый раз хорошо не рассмотрела, слишком взволнованная случившимся, и теперь сама смотрела на них как в первый раз.

Вещей оказалось не слишком много, но мы со Жданой восхищённо ахали, доставая каждую. Особенно поразили четыре платья, удивительной красоты: алое, зелёное, лазоревое и золотое.

– Вот и ясно стало, что ты не крестьянская дочь, – задумчиво сказала Ждана. – Да даже и у купеческой таких нарядов не сыскать. Видно, что матушка твоя из непростого рода вышла. А скорее батюшка твой –т боярин али княжич. Матушка твоя что об том говорила?

– Ничего.

– Совсем-совсем?

– Совсем.

– Странно.

Ждана бросила на меня взгляд искоса и больше не стала ничего говорить, продолжив молча доставать из сундука новые вещи: платки, чулки, рубашки, бельё шелковое, туфли расшитые в пару платьям. Лежали там и душегрейки, тёплая шапка и рукавицы. Всё это я перебирала с удовольствием, но думала о другом. Почему матушка никогда ничего не говорила мне об отце, о своей семье, а я её об этом не спрашивала?

Не помню, чтобы даже совсем малышкой говорила об этом с матерью. А ведь дети, бывало, повторяя за взрослыми, иногда дразнили меня байстрючкой. Я плакала, бежала к маме, чтобы спросить её об отце, но стоило её увидеть, как вопрос забывался и я не могла понять из-за чего обижалась.

Пока я думала о такой своей странной забывчивости, Ждана накинула на плечи один из лежавших в сундуке платков, и завертелась передо мной:

– Какое чудо! Как мне?

– Красиво! Возьми его себе на память.

– Нет, что ты, нехорошо. Я его у тебя словно выпросила.

– Не говори ерунды! Я всё равно хотела сделать тебе подарок, и раз тебе он по душе пришёлся, то пусть твой и будет. На память о нашей дружбе. Бери, бери, он принесёт тебе счастье! И мне на душе спокойнее, что ты меня не забыла.

– Я тебя и так не забуду.

Ждана вертела в руках тонкий узорный платок, не в силах с ним расстаться, и стесняясь взять такой дорогой подарок.