Елена Машкова – Сквозь времена. Том 1 (страница 12)
Затем, не улыбаясь, добавила:
– Теперь ты в моём доме хозяйка. Смотри, чтобы всё было чисто да опрятно. Чтобы муж был сыт, дом – в порядке, а хозяйство – в прибытке.
Глафира молча кивнула, чувствуя, как дрожат колени. Флор, не глядя на жену, прошёл в дом, показывая, что пора входить.
В избе уже накрыли стол. Расстелили чистую белую скатерть, которую достали специально для такого случая. Дарья с матерью Флора стали хлопотать вокруг стола, расставляя нехитрое, но сытное угощение. Мать Флора тоже постаралась, напекла пироги и натушила капусту.
В центре стола поставили большой чугун с наваристой похлёбкой, от которой поднимался ароматный пар. Рядом водрузили миску с тушёной капустой, щедро сдобренной свиным салом. К ней положили румяные ломти свиных щёк, которые успели запечь в лопухах. Уши, опалённые на костре, порезали тонкими полосками и выложили на отдельное блюдо. По краям стола расставили деревянные тарелки с домашними соленьями: хрустящие огурчики, да квашеная капуста с клюквой, не забыли маринованные грибы и мочёные яблочки! На отдельном блюде горкой лежали пироги: с картошкой и луком, с капустой, с ягодами. Рядом поставили миски с вареной картошкой и разместили каравай, украшенный веточками калины.
Хлеб нарезали толстыми ломтями и разложили по краям стола. В глиняные кувшины налили молоко и квас. Для особо почётных гостей Дарья достала из погреба банку малинового варенья.
Несмотря на послевоенную бедность, стол выглядел празднично.
Всё было просто, но от чистого сердца – как умели, так и встречали молодых в этот нелёгкий день.
Свекровь, не теряя времени, начала показывать невестке, где что лежит, что и как нужно делать. Глафира, опустив глаза, старалась запомнить каждое слово, понимая, что теперь её жизнь будет подчинена этим правилам.
Сердце Аньки сжалось от тоски. Она пробралась сквозь толпу, подошла к бледной, словно свеча, Глафире:
– Сестра, поешь хоть немного, – тихо проговорила она, протягивая кусок пирога. – Нельзя на голодный желудок.
Глафира машинально взяла угощение, но есть не стала. Анька, не говоря ни слова, села рядом, обняла сестру за плечи.
– Я… я всегда думала, что ты мне не родная, – неожиданно для себя призналась Анька. – Злилась, что мать тебя больше любит.
Глафира повернула голову, впервые за день посмотрев сестре в глаза:
– А я завидовала тебе, что ты смелая, что не боишься матери перечить.
Анька прижала сестру крепче:
– Глупые мы. Ты самая близкая мне теперь. Самая родная.
Она заставила Глафиру съесть хотя бы пару ложек каши, напоила молоком. Когда мать попыталась оттащить её от невесты, Анька впервые за много лет проявила характер:
– Не трогай! Пусть поест как человек!
В толпе начали перешёптываться, но Аньке было всё равно. Она чувствовала, как внутри растёт что-то новое – сестринская любовь, запоздалое понимание, что роднее человека в этом мире у неё нет.
Когда пришло время садиться в телегу, Анька не выдержала – разрыдалась, прижимая сестру к груди:
– Береги себя, Глаша… заходи хоть иногда…
Глафира, впервые за день улыбнувшись, кивнула. Глаша стояла, пока телега не скрылась за поворотом, и слёзы катились по её щекам, смешиваясь с вечерней росой.
Анька спрыгнула с телеги и медленно брела по деревенской улице, погружённая в свои мысли. Огромная луна ярко освещала деревню, бросая длинные тени на дорогу. В воздухе витал сладковатый запах полыни. Анька замерла, заметив необычную картину: Варвару Васильевну и Сашку у ворот их дома, о чём-то тихо переговариваясь. Сашка, который никогда не участвовал в деревенских загулах, сейчас выглядел непривычно спокойным и сосредоточенным.
Анька остановилась, не решаясь подойти ближе. В этой сцене было что-то особенное – та тихая гармония, которой так не хватало в её собственной жизни. В отличие от шумной свадьбы, здесь царила особая атмосфера: без криков, без пьяных выходок, без показного веселья.
Она прислонилась к забору, наблюдая за ними издалека. Варвара Васильевна, обычно такая строгая и правильная, сейчас казалась почти юной, а Сашка, всегда немногословный, словно раскрывался с новой стороны.
В груди у Аньки что-то дрогнуло. Впервые за долгое время она почувствовала, что есть другая жизнь – тихая, спокойная, наполненная настоящим, а не показным счастьем. Может быть, именно такой жизни ей и не хватало всё это время?
Не желая нарушать их уединение, Анька тихо развернулась и пошла домой. Но образ этой мирной сцены надолго остался в её памяти, словно путеводная звезда в темноте деревенской ночи.
Глава 10. Проводы
Телега скрипела на каждой кочке, а Филимон, нахохлившись, клевал носом. Сашка сидел рядом, подложив под себя мешок с сеном, и смотрел на звёзды. Ночь тихо вступала в свои права.
В голове крутились картинки московского дня. Политехнический музей с его удивительными машинами, книжный магазин на Кузнецком, где продавщицы улыбались ему, Валя с её рассказами о будущем аэропорта. Но чаще всего перед глазами вставало лицо Лиды – её карие смеющиеся глаза, когда он наступил ей на ногу в поезде, её лёгкая улыбка, когда она протянула руку для знакомства.
«Может, она и правда ждёт меня на Ленинских горках?» – думал Сашка. Он вспоминал, как легко они разговорились, как она рассказывала про ВДНХ и танцы под оркестр.
– Приехали, соколик. Мать небось вся извелась.Филимон вдруг проснулся, зевнул во весь рот:
Сашка очнулся от своих мыслей. Деревня встретила их тишиной и запахом травы. В окошке избы горел свет – мать не спала, ждала.
Пока Филимон распрягал лошадь, Сашка медленно шёл к дому. В ушах всё ещё звучал шум московского вокзала, а перед глазами мелькали кадры прошедшего дня.
– Сынок! Ну как же так поздно?Он тихо вошёл в избу. Мать, увидев его, всплеснула руками:
Сашка обнял её, чувствуя, как тепло родного дома прогоняет городские грёзы. Но перед сном, он снова и снова возвращался мыслями к Лиде, к её приглашению на Ленинские горы.
«Надо будет как-нибудь выбраться в Москву», – решил он, засыпая с улыбкой.
А в городе, возможно, Лида тоже не спала, вспоминая случайного попутчика с добрыми глазами и неловкими движениями деревенского парня.
В избе царила особенная, домашняя тишина – та самая, от которой закладывает уши после городского шума. Сашка приоткрыл глаза и прислушался к знакомому с детства скрипу колодца. Журавлиная шея медленно поднималась и опускалась, а где-то там, в глубине, плескалась студёная вода. За окном расстилался осенний лес – багряный и золотой. Первые лучи солнца пробивались сквозь кроны берёз, окрашивая их листья в огненные тона. В воздухе пахло опавшей листвой и приближающимися холодами. Лёгкий туман стелился по земле, делая мир вокруг похожим на старинную акварель.
Сашка поднялся с кровати, натянул сапоги. На улице было свежо – именно такая погода, когда воздух будто звенит от чистоты. Он подошёл к колодцу, зачерпнул воды в ведро. Ледяная вода обожгла лицо, но сразу привела в чувство, вернула к деревенской жизни.
У ворот стояла мать – казалось она стала маленькая, сгорбленная, но всё такая же родная. В её руках был конверт. Она не замечала сына, завороженно глядя на рассвет.
– Мама? – тихо позвал Сашка.
– Ой, сынок, напугал! Смотри, что вчера почтальон принес… Повестка тебе пришла. В военкомат требуют нынче же явиться.Она вздрогнула, обернулась, и её лицо показалось ему непривычно бледным.
Сашка почувствовал, как сердце забилось чаще. Мать протянула ему конверт, и в этот момент утренний ветер принёс запах опавших листьев и приближающейся зимы, а вместе с ним – неясную тревогу о том, что ждёт впереди. В такие минуты время словно останавливается, а прошлое и настоящее сплетаются в единый узор.
Сашкино сердце пропустило удар. Ледяная вода из колодца уже не казалась такой бодрящей. Он взял бумагу трясущимися руками – буквы расплывались перед глазами.
– Да как же так… – прошептал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Только с Москвы вернулся…
– Судьба, Сашок. Не нам её судить.Варвара тяжело вздохнула, поправила платок:
Сашка стоял, сжимая в руках повестку, и смотрел на осенний лес, который вдруг показался ему таким родным и далёким одновременно.
Мать прижала его к себе, и он почувствовал, как дрожат её плечи. Она молчала, но её молчание было громче любых слов. В её объятиях он ощущал всю материнскую боль предстоящего расставания. Москва казалась теперь недостижимой мечтой, а будущее – размытым пятном. Он вспоминал свой восторг от городской жизни, где каждый день таил в себе новые открытия. Там, в Москве, он чувствовал себя частью чего-то большого, важного. А теперь…
«Может, это и к лучшему?» – пытался убедить себя Сашка. Ведь он всегда мечтал о большом деле, о подвигах. Армия – это шанс проявить себя, стать настоящим мужчиной.
Но почему же тогда так щемит в груди? Почему перед глазами стоит мамино заплаканное лицо? Почему он не может забыть, как Валя рассказывала о своих планах построить новый аэропорт?
«Там, в армии, я стану сильнее, выучусь чему-то новому», – твердил он себе. Но внутренний голос шептал другое: «Ты упускаешь свой шанс. Москва ждёт тебя, а ты бежишь от неё».
Сашка пошел и сел старого дуба. Вспомнил, как в детстве лазил по его веткам, мечтал о полётах. Теперь эти мечты казались такими наивными… или всё-таки нет?