Елена Машкова – Сквозь времена. Том 1 (страница 14)
– Ну, дорогие мои, давайте выпьем за нашего призывника! – Степан Игнатьевичподнял стакан. – Пусть служба будет лёгкой, а возвращение – радостным.
Варвара трижды перекрестила сына за спиной, прошептав молитву.
– Ты там, Сашок, не робей, – говорил Филимон. – Службу нести – не в огороде копаться.Каждый хотел сказать напутственное слово:
– Пиши почаще, без ошибок, чтобы мне не было за тебя стыдно! – просила Марья Ивановна. – Мы тут за тебя волноваться будем.
– Учись всему, что могут научить, – советовал агроном. – Знания лишними не бывают.
Песни за столом становились всё громче. Пели и про армию, и про родную сторону. Варвара незаметно вытирала слёзы, но старалась держаться.
К полуночи гости начали расходиться. Каждый обнимал Сашку на прощание, давал какие-то последние советы.
– Ну что, сынок, – сказала мать, когда последний гость ушёл, – завтра будет новый день. Ты там не забывай нас.
Сашка сидел на лавке, перебирая книги. Старые томики, которые он так любил перечитывать, теперь казались частью другой жизни. Он аккуратно складывал их в стопку, думая о том, как быстро всё изменилось.
В голове крутились мысли об армии. Куда его отправят? В какие края занесёт судьба? Три года – срок немалый. За это время можно и человеком стать, и жизнь свою определить.
«Может, в авиацию попаду?» – размышлял он, вспоминая свои мечты об аэропортах и самолётах. Или, может, в инженерные войска? Ведь он всегда тянулся к технике, к новым знаниям.
Он представлял себя в военной форме, марширующим по плацу, изучающим оружие, осваивающим военную науку. Но вместе с этими мыслями приходили и другие – о Лиде, о Москве, о том, что могло бы быть, если бы не этот поворот судьбы.
Сашка достал из ящика стола тетрадку и начал писать письмо. Адресата он пока не знал – может, Лиде, может, Вале. Хотелось поделиться своими мыслями, но слова не складывались в предложения.
«Как там в армии? – думал он. – Строгая дисциплина, новые друзья, может быть, даже враги. А может, и любовь?»
Он вспоминал разговоры с отцом, который тоже служил в армии. Тот всегда говорил, что это школа жизни, которая делает из мальчика мужчину. Но отец служил давно, в другое время. А как будет сейчас?
Книги на столе словно смотрели на него с укором. Они могли бы рассказать столько интересного, могли бы научить его всему, что знали. Но теперь придётся отложить их в сторону и учиться другому – военному делу.
Сашка закрыл последнюю книгу и отложил её в сторону. Завтра начнётся новая глава его жизни. И хотя он не знал, что ждёт впереди, он был готов встретить это лицом к лицу. Ведь он всегда был готов к трудностям – деревенское воспитание научило его стойкости.
Три года пролетят быстро, говорил он себе. А потом… Потом будет новая жизнь, новые возможности. Главное – остаться собой и не потерять то, что было накоплено за эти годы.
В окно заглянула луна, осветив комнату серебристым светом. Сашка посмотрел на неё и подумал, что, может быть, именно сейчас Лида тоже не спит и думает о нём. Эта мысль согрела его сердце, придав сил перед предстоящими испытаниями.
Сашка лёг спать с чувством, что провожают его как на важное дело – с заботой и верой в лучшее. И пусть в душе ещё бродили противоречивые чувства, он знал одно – он должен пройти этот путь. Ради мамы, ради своей мечты, ради всех тех, кто в него верит.
А за окном шумел осенний лес, словно нашептывая слова утешения и поддержки.
Глава 11. Армия
Утро выдалось серым и туманным. Казалось, сама природа оплакивала расставание. Сашка проснулся раньше обычного, но в избе уже никого не было – все готовились к его отъезду.
Мешок с вещами одиноко стоял на лавке у двери. Он выглядел таким маленьким и беззащитным, будто хранил в себе всю его прошлую жизнь. Сашка подошёл, провёл рукой по мешковине – материнская забота чувствовалась в каждом узле.
В сенях суетилась Елизавета, помогая матери с последними приготовлениями. Женщины негромко переговаривались, стараясь не показывать своих слёз.
– Сынок, – мать появилась в дверях, держа в руках узелок с едой, – вот, возьми. В дороге подкрепишься.
Её голос дрожал, но она старалась держаться. Сашка обнял её, чувствуя, как хрупкое материнское тело дрожит.
– Мам, не переживай, – прошептал он, хотя сам еле сдерживал слёзы. – Я напишу, как доберусь.
Елизавета подошла сзади, обняла обоих:
– Саша, береги себя. Мы будем ждать.
На улице уже слышалось поскрипывание телеги. Филимон, как всегда молчаливый, ждал у ворот. Лошадь спокойно жевала сено, не подозревая о важности момента.
– Ну что, пора, – сказал Сашка, стараясь говорить твёрдо.
– Пиши. Каждый день пиши, слышишь?Мать перекрестила его, прижала к груди: У ворот уже собралась небольшая толпа соседей. Все молчали, понимая, что слова сейчас излишни.
– Ну что, поехали, что ли?Филимон кашлянул: Сашка в последний раз оглянулся на родной дом. Мать стояла на пороге, прижимая к груди платок. Елизавета рядом с ней казалась совсем маленькой.
Сашка сел, чувствуя, как ком подступает к горлу.
– Прощайте! – крикнул он, но ветер унёс его слова.
Мешок с вещами, набитый материнскими пирогами и тёплыми вещами, казался теперь не просто грузом – он был частичкой дома, которую Сашка увозил с собой в неизвестность.
А деревня долго ещё смотрела вслед уезжающему призывнику, провожая его взглядами, полными надежды и тревоги.
Телега, гружёная узлами да осиновыми досочками с выцветшей резьбой, будто нехотя отрывалась от земли, оставляя на мокрой колее следы, похожие на шрамы.
– Ты там, Сашок, не задирайся с начальством. Служи честно, и всё у тебя будет.Филимон, как обычно, давал наставления:
Сашка сидел, впиваясь взглядом в горизонт – туда, где кончалось детство и начиналось что-то неуловимо-взрослое.
– Сашка! – голос прорвал тишину, как ножницы рвут холстину. Анька вынырнула из тумана, спотыкаясь о подол платья, сшитого из материнского сарафана. Её пальцы вцепились в его рукав с силой, которой он не ожидал от этих тонких рук.
– Не смей уезжать! Я без тебя погибну!! – слёзы стекали по её щекам, смешиваясь с росой на воротнике кофты.
Он медленно обернулся, и сердце вдруг упало куда-то в сапог. Четырнадцать. Всего четырнадцать. Вчера ещё смеялась, когда он катал её на санках с горы. А сегодня…
– Поженимся, как вернёшься! – выпалила она, и эти слова повисли между ними, как нелепые бумажные гирлянды после праздника. – Я ведь… я ведь люблю тебя сильнее всех на свете!
Сашка резко вдохнул. Воздух пах прелой листвой и чем-то горьким – то ли дымом дальнего пожара, то ли собственной растерянностью. Господи, да она же ребёнок.
– Анют… – он осторожно прикрыл её ладонь своей, ощущая под кожей пульс – частый, птичий. – Ты… ты же помнишь, как я тебе сов из шишек мастерил? – голос сорвался на полтона ниже, став вдруг мягким, как во времена, когда он носил её через ручей на спине. – Вот и эта любовь твоя – как те совы. Красивая, да ненастоящая.
Она дёрнулась, будто он плеснул ей в лицо кипятком. Пальцы разжались, и он поймал в её взгляде то, от чего сжались лёгкие: обожжённое доверие, недоумение щенка, которого пнули сапогом.
– Найди парня, который… – Сашка запнулся, внезапно осознав жестокость продолжения. Который не видел, как ты училась ходить. Который не вытаскивал тебя из проруби…который заслужит каждую твою слезинку.
Филимон щёлкнул языком. Лошадь дёрнула оглобли, и телега двинулась с места, будто сама земля толкала её прочь от этого неловкого спектакля. Сашка впился ногтями в дощатый борт, заставляя себя не оглядываться. Не смей. Не смей. Она забудет. Обязательно забудет.
Анька стояла, обхватив ствол берёзы, будто пыталась впитать в себя её немую стойкость. Силуэт её таял в тумане, как акварельный мазок – только алый платок маячил вдали, словно капля крови на белой простыне.
Анька так и не ушла. Она стояла, пока фигура Сашки не исчезла за поворотом, пока не затих стук колёс. Потом медленно опустилась на траву, прижимая к груди платок, и заплакала.
– Ишь ты, – Филимон хмыкнул, поправляя шапку, с которой свисала нитка прошлогоднего сена. – В нашу бы пору парень с девкой на возу сбежали, а нынче – слезами дорогу мостят.
Сашка молчал. Где-то под рёбрами ныло, будто он оставил там кусочек себя – тот, что когда-то качал её на коленях и рассказывал сказки про жар-птиц.
Дорога вилась змеёй, уводя в осень. Туман рассеивался, обнажая поля, усыпанные бледными звёздочками позабытых ромашек. Где-то там, за поворотом, осталась девочка с несозревшей любовью – как те зелёные ягоды боярышника, что так и не успели налиться алым.
Телега въезжала в райцентр. Впереди ждала новая жизнь, но прошлое всё ещё тянулось следом, словно невидимая нить, связывающая его с родной деревней, с людьми, которых он оставлял позади.
Телега остановилась у здания военкомата. У входа уже толпились ребята из соседних деревень – кто-то с мешками, кто-то с чемоданами. Все выглядели по-разному: кто-то важный, кто-то напуганный, кто-то пытался храбриться.
– О, Сашок! – окликнул его знакомый голос. – Здорово!
– Ну что, брат, в армию?Это был Мишка из соседней деревни. Он подбежал, хлопнул Сашку по плечу: Вскоре собрались почти все призывники. Их быстро оформили, проверили документы, провели последний медосмотр. А потом вывели во двор, где ждала старая армейская машина с открытым кузовом.