Элена Макнамара – Вип пациент (страница 49)
– Из-за тебя, – заканчивает он спокойно.
– Я не просила тебя прилетать!
– Ты не брала трубку. Что мне оставалось делать?
– Ждать! – я понимаю, что повышаю голос, и заставляю себя говорить тише. – Ждать, пока я разберусь. Я бы позвонила и всё объяснила...
– Когда? – он делает шаг в палату, прикрывает за собой дверь. – Через день? Через неделю? Когда бы ты наконец решила, что я достоин знать, что происходит в твоей жизни?
Молчу. Крыть нечем.
– Выйдем, – говорит он, кивая на дверь. – Не хочу её разбудить.
Выходим. Коридор пустой – поздний вечер.
– Данияра была в твоём номере, – говорю, прислонившись к стене. – Утром. Ответила на твой телефон.
– Она принесла завтрак. Я был в душе. Это всё, Ева.
– Я... тебе верю.
– Тогда почему сбрасывала? – шепчет возмущённо.
Смотрю в пол. Больничный линолеум серый, потёртый. Считаю трещинки, чтобы не смотреть в глаза Амиру.
– Потому что хотела, чтобы ты остался там, – отвечаю наконец. – Подписал контракт, начал карьеру. Без меня и моих проблем.
– Без тебя, – повторяет он глухо.
Всё же поднимаю взгляд к его лицу. Он растерянно взъерошивает волосы, его взгляд мечется по пространству.
– Амир, посмотри на меня, – касаюсь его плеча. – У тебя – NHL, возможность осуществить мечту, будущее! А я – обуза. Я сижу в больнице с бабушкой, которая меня не узнаёт. У Дани проблемы. Зачем тебе всё это тащить на себе?
– Потому что ты – моя мечта, дура, – он хватает меня за плечи, притягивает к себе. – Не хоккей. Ты. Хоккей – это работа. Важная, да. Но работа.
– Ты пожалеешь.
– Может быть.
– Точно пожалеешь. И будешь меня винить.
– Не буду, – он притягивает меня ближе, утыкается лбом в мой лоб. – Если я сейчас улечу и подпишу этот чёртов контракт, потеряю тебя. И вот об этом я точно буду жалеть до конца жизни.
Слёзы текут сами. Я так устала – от бессонных ночей, от страха, от попыток быть сильной.
– Я боюсь, – шепчу. – Она смотрела на меня, как на чужую. Кричала...
Он обнимает меня, прижимает к себе. Ничего не говорит – просто держит. И я наконец позволяю себе расклеиться.
Он остаётся.
Приносит кофе из автомата, заставляет съесть бутерброд. Когда бабушка просыпается и начинает путать имена, он держит меня за руку.
Утром следующего дня я просыпаюсь в кресле, укрытая его курткой. Он спит на соседнем стуле, неудобно вывернув шею. Телефон у него в руке – видимо, снова ругался с агентом перед тем, как отключиться.
На третий день врач говорит: состояние стабильное, можно выписывать. Домой, под наблюдение, с сиделкой.
Даня появляется вечером – непривычно серьёзный. Забирает пакет с бабушкиными вещами, смотрит на меня оценивающе.
– Езжайте, – говорит мне. – Я довезу её и останусь на всю ночь рядом. Сиделка утром придёт, я нашёл.
– Ты? – не могу скрыть удивления.
Брат закатывает глаза.
– Я умею быть ответственным, Ева. Вали уже, сестрица. На тебя смотреть страшно.
Амир берёт меня за руку и ведёт к выходу. Я слишком устала, чтобы сопротивляться.
Его квартира – как маленький мир счастья. И кажется, мы не были тут целую вечность. Холодильник пустой, нам нечем поужинать. Даже кофе нет. И одежды сменной у меня нет.
Мне всё равно.
Мне всё равно на всё, кроме его рук, которые стягивают с меня куртку. Его губ на моей шее. Его голоса, хриплого от усталости:
– Я так соскучился...
– Я тоже, – выдыхаю, цепляясь за его плечи.
Он подхватывает меня, несёт, опускает на кровать, нависает сверху, смотрит так, будто хочет убедиться, что я настоящая.
Раздеваемся торопливо, жадно, путаясь в одежде. Когда он входит, я выгибаюсь ему навстречу, и он замирает на секунду, давая привыкнуть.
– Посмотри на меня, – шепчет, – Ева.
Смотрю. В его глазах – всё сразу: страх, облегчение, любовь, злость. Он двигается резко, почти грубо. Это не нежность, это отчаяние. Мы оба пытаемся доказать себе, что ещё живы, ещё вместе, что ничего не потеряно.
– Люблю тебя, – говорю срывающимся голосом. – Люблю.
Он стонет в ответ, ускоряется. Волна накатывает – острая, почти болезненная – и я кончаю, выгибаясь под ним. Он следует за мной через несколько секунд, уткнувшись лицом в мою шею.
Потом лежим, переплетясь. Я – на его груди, он – запустив пальцы в мои волосы. За окном темнеет. Где-то внизу шумит улица.
– Контракт... – начинаю.
– Будут другие, – перебивает он.
– Это была NHL.
– Это была работа, – он целует меня в макушку. – А ты – моя жизнь.
Хочу возразить, но сил нет. Усталость накрывает – огромная, всепоглощающая.
– Спи, – говорит он тихо. – Я никуда не денусь.
Закрываю глаза.
Впервые за эти дни – покой.
Глава 28. Приговор.
Процедурный кабинет пахнет чем-то медицинским – не резко, но ощутимо. Лежу на кушетке лицом вниз, голый по пояс. Диагноз уже озвучили: защемление нерва в грудном отделе. Отсюда и панические атаки, и ощущение, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Тело посылало сигналы опасности, а я думал, что схожу с ума.
Короче... дело раскрыто. Но от этого не легче. Потому что основное предписание моих врачей – две недели покоя. Минимум.
А финал через два дня.
Мануальный терапевт – мужик лет сорока с тяжёлыми руками – деловито их разминает.
– Может быть больно, – предупреждает он. – Мышцы очень зажаты.
– Переживу.
Ева стоит у окна. Я не вижу её, но почти физически ощущаю её присутствие.