Элена Макнамара – Вип пациент (страница 43)

– По Вашему профилю я улучшений не увидел. Но отвечу на Ваш вопрос, Ева Сергеевна. Сафиным занимается Дмитриев Станислав Олегович. Психиатр.

Сергей Борисович берёт со стола ручку и начинает крутить её между пальцами.

– Вышел к нам на прошлой неделе, переехал из Питера. Толковый специалист, хорошие рекомендации. Я его сразу к Сафину подключил – он уже ЭЭГ назначил и провёл.

Дмитриев. Не слышала о таком. Хотя неудивительно, если он только неделю, как в клинике.

– И что показала ЭЭГ?

– Это Вы у него спросите.

Сергей Борисович бросает ручку на стол и смотрит на меня изучающе, прищурившись.

– Ева Сергеевна, я так понимаю, Вы хотели передать Сафина Харитоновой?

Молчу. Отвожу взгляд к окну.

– Не выйдет, – продолжает он. – Сотрясение – Ваш профиль. Панические атаки – профиль Дмитриева. Будете работать в паре.

– Сергей Борисович... – начинаю, но он поднимает руку, останавливая меня.

– Я знаю, что Вы с Сафиным были знакомы.

Внутри всё холодеет. Пальцы сами собой сжимают подлокотник кресла.

– Откуда... – выдавливаю.

– Ниоткуда, – отрезает он, и тон его голоса не оставляет места для дальнейших вопросов. – Мне плевать, что между вами было. Мне важно одно, – он подаётся вперёд, упираясь локтями в стол. – Сафин должен быть здоров. Желательно к финалу. Вы – лучший невролог в клинике, Дмитриев – опытный психиатр. Работайте.

Встаю. Спорить бессмысленно – я знаю этот взгляд. Решение принято.

– И, Ева Сергеевна, – добавляет он, когда я уже берусь за дверную ручку. – Здесь Вы врач. Ведите себя соответственно.

Выхожу в коридор и прислоняюсь к стене, закрыв глаза. Врач. Да. Врач, который этой ночью стонал под своим пациентом.

Откуда он знает? Курган сказал? Или кто-то из персонала видел, как мы с Амиром разговаривали, и сложил два и два?

Неважно. Теперь уже неважно.

Телефон вибрирует в кармане халата. Достаю. Сообщение с незнакомого номера: «Дмитриев С.О. ЭЭГ Сафина чистая. Эпилепсию исключаем. Жду вас в 14:00, каб. 312, обсудим тактику».

Значит, не эпилепсия. Копаем дальше. Тогда что?

Защемление нерва в грудном или поясничном отделе может давать панические атаки. Редко, но я видела такие случаи. Нарушается иннервация, вегетативная нервная система сбоит, тело посылает мозгу ложные сигналы опасности.

Набираю ответ: «Буду. Назначу МРТ поясничного и грудного».

Иду в ординаторскую. А в голове всплывают воспоминания о другом дне. Другая клиника, другой диагноз...

Десять лет назад

Врач выводит снимки МРТ на экран. Бабушка успевает рассмотреть их раньше, чем он открывает рот, и я вижу, как меняется её лицо – губы сжимаются в тонкую линию, морщины на лбу становятся глубже.

Она всё поняла. Раньше врача. Раньше меня. Всё-таки сорок лет нейрохирургии не могли пройти даром.

– Антонина Степановна, – начинает врач, поворачиваясь к ней, – Вы помните, когда в последний раз сильно болела голова?

– Месяц назад. Может, полтора, – бабушка не отрывает глаз от снимка, её голос ровный, почти безразличный. – Лакунарный инфаркт, верно? Гиппокамп, медиальная височная доля.

Врач – мужчина лет пятидесяти с седыми висками и усталыми глазами – слегка приподнимает брови.

– Вы нейрохирург?

– В отставке. Сорок лет стажа.

Бабушка наконец отводит взгляд от экрана и складывает руки на коленях – спокойно, собранно, будто на врачебном консилиуме, а не на вынесении собственного приговора.

– Тогда Вы понимаете, что это значит.

Она кивает. Медленно, спокойно.

– Понимаю. Прогрессирующее нарушение памяти. Сначала – провалы, забывчивость. Потом – спутанность. Потом я перестану узнавать лица.

Смотрю на снимок. Небольшое затемнение в области гиппокампа, почти незаметное, если не знать, куда смотреть. Такое маленькое пятно – и такой огромный приговор.

– Сколько? – спрашиваю я, и собственный голос кажется чужим.

Врач переводит взгляд на меня, будто только сейчас заметил, что в кабинете есть кто-то ещё.

– Вы тоже врач?

– Студентка. Неврология.

– Тогда Вы знаете, что точных прогнозов не бывает, – он снимает очки и начинает протирать их полой халата. – Год, три, пять. Зависит от многих факторов.

Бабушка молчит. Смотрит на свои руки – сухие, в пигментных пятнах. Руки хирурга, которые спасли сотни жизней, а теперь не могут спасти её собственную память.

– Я выпишу препараты последнего поколения, которые замедлят процесс, – продолжает врач, надевая очки обратно. – Наблюдение – раз в три месяца.

– Спасибо, – говорит бабушка ровным голосом и поднимается с кушетки.

Выходим в коридор, потом на улицу. Там слепит солнце – яркое, наглое, совершенно неуместное. Бабушка идёт молча, держась за мою руку. Её шаги медленные, осторожные – не такие, как раньше, когда она летела по госпитальным коридорам, и молодые ординаторы едва поспевали за ней.

Вдруг она останавливается посреди тротуара.

– Евочка.

– Да? – поворачиваюсь к ней.

– Амиру – ни слова.

– Бабуля... – начинаю я.

Но она сжимает мою руку с неожиданной силой.

– Ни слова, – повторяет твёрдо, глядя мне в глаза. – Он хороший мальчик. Пусть летит, строит карьеру. Не надо ему разрываться между Америкой и старухой.

– Он – мой жених, – возражаю.

– Вот именно, – она не отпускает мою руку. – Жених должен думать о будущем, а не тащить на себе чужие болезни.

– Это не чужие болезни. Ты – моя семья.

– И он будет твоей семьёй. Если ты его не спугнёшь.

Бабушка наконец отпускает мою руку и поправляет воротник моего пальто машинальным материнским жестом.

– Я не могу ему врать, – говорю тихо.

Она смотрит на меня глазами, которые пока ещё всё помнят, всё понимают. Глазами, которые совсем такие, как раньше, когда она учила меня читать снимки, ставить диагнозы, не бояться крови и смерти.

– Не ври. Просто не говори всего. Это разные вещи.

Даня просит молчать о допинге, бабушка – о диагнозе. Все вокруг просят меня молчать, и я задыхаюсь от этих секретов.

– Обещай, Евочка.

– Бабуля...